Олби написал «Кто боится Вирджинии Вулф?» в самом начале шестидесятых. Знамо дело, это не пьеса об английской писательнице. «Кто боится Вирджинии Вулф?» — переделанная песенка из диснеевских «Трех поросят»: но вместо большого страшного волка — великая Вирджиния. Шуточка, конечно, со смыслом. У Олби вопрос этот означает примерно следующее: кто боится остаться один на один с реальностью, без спасительных иллюзий? Сама Вирджиния Вулф, всю жизнь пытавшаяся справиться с собственными внутренними серыми волками, тут оказалась не совсем случайным персонажем. Надпись Олби увидел в баре нью-йоркского Гринвич-Виллидж: мылом на зеркале ее накорябал какой-то пьяненький интеллектуал. Шутка врезалась в память Олби, и он использовал её в названии своей знаменитой пьесы (интересно, знал ли об этом написавший ту шутку человек? Мог бы и права заявить!)

Премьера пьесы состоялась в 1962-м на Бродвее, в театре Billy Rose Theatre. Это была первая большая пьеса Олби, и она сразу же спровоцировала грандиозный скандал. Критики называли ее «выгребной ямой» и возмущались нападками на институт семьи. Но публика валом валила на постановку, а спектакль взял несколько «Тони».

Потом «Кто боится Вирджинии Вулф?» стал детонатором для жюри Пулитцеровской премии. Если коротко: в тогдашних условиях к драматургическому произведению было требование — оно должно демонстрировать воспитательную ценность театра. Пьесу Олби сочли недостаточно возвышенной, слишком непристойной и уж совсем не воспитательной. В тот год Пулитцера за драму вообще никому не присудили, а два члена жюри показательно подали в отставку. Но требования к драматургической премии потом изменили. В общем, пьеса оказалась критически необходима.

Экранизация Mike Nichols с Elizabeth Taylor и Richard Burton вышла в 1966 году и потрясла уже не узкий мир театральных зрителей или рафинированных литературоведов, а совсем уж широкие слои населения. Ругань, психологическое насилие, пассивная агрессия, токсичность — этот коктейль дал миру новый театр. Может быть, без этой пьесы не было бы и новой драматургии: в 1962-м Олби заставил зрителей пересмотреть их представления о том, что допустимо в искусстве.

Но в 2026-м театру и кино уже не нужно отвоевывать право показывать токсичный брак. Это право давно присвоено театром, в том числе Олби. Да, Олби не первый нарисовал картину отвратительной семейной жизни: до него были и Стриндберг, и О’Нил, и Теннесси Уильямс. Но именно Олби торжественно установил ее, украшенную профессорскими званиями, на коммерческом Бродвее и проделал это с редкой дерзостью. Олби в своих пьесах делает именно то, что потом стали делать драматурги и режиссеры: освещает ярким светом софитов самое бытовое, омерзительное и тухлое, что принято прятать. Ни тебе древнегреческой трагедии, ни высокого штиля, ни отчаянного сюжетного поворота. Быт, тлен, ночь, человек, кривляния, яд… Такое… Некрасивое. И если в 1960-х просто сам факт вывода на сцену этого голема был поводом для спектакля, то спустя шестьдесят с лишним лет постановка Олби требует чего-то еще: нового смысла, что ли.

И вот, значит, 2026-й. Лондон. Сохо. Звезды — Billy Crudup и Gillian Anderson — играют семейную драму в постановке звездного же режиссера Marianne Elliott. У нее две премии «Тони» за режиссуру, три премии «Оливье» и большой список постановок. На сцене — сложная, тяжкая пьеса, в которой, кажется, не убрано ни словечка. Она все такая же длинная, трехактная, неповоротливая. Все так же герои уничтожают друг друга издевками, словами, враньем и правдой. Те же названия актов: от «Вальпургиевой ночи» до «Экзорцизма». Сцена тяжело и медленно вращается, создавая ощущение опьянения, постепенно переходящего в мрачный делирий (художница спектакля Miriam Buether). Все пикируются, токсичат, пьют крупным планом, размашисто кидают лед в стакан (чистым — ни-ни!). Но где же то, что заставит нас получить тот же социальный опыт, как тогда, когда пьеса была исключительно значимой? Актерская игра, должно быть. И тут нас ждет неожиданная трактовка.

С первого появления в круге сцены становится ясно: эти Марта и Джордж ненавидят друг друга уже давно. Они уже раздражены, и раздражение это застарелое, заскорузлое. Марта, которую играет Gillian Anderson, похожа на тонкого, сильного коршуна, который потерял всех птенцов и ищет хоть какого-нибудь завалящего. Зачем? Кажется, чтобы сожрать. И кажется, именно поэтому она рада приходу гостей. Каблуки, декольте, обтягивающие брючки не скрывают жесткости этой Марты, а подчеркивают ее. Резкие хищные движения, птичьи пальцы — то когти, то крылья. А потом она хохочет, раскрыв красивый напомаженный рот, как ведьма из детских страшилок. Это последний рубеж бесстрашия красивой актрисы: выглядеть вот таким демоном в брючках.

Ее муж Джордж, которого играет Billy Crudup, вроде бы классический университетский профессор. Но есть в нем нечто странное, пагубное. Будто бы он умело и привычно скрывает малопристойную страсть. Он то вялый, глубоко уставший, брезгливый человек, то настоящий истерик. В этих двух состояниях — то ноль, то фаза — кажется, и заключена опасность. Когда наступит предел его терпения, сказать невозможно. Он взрывается внезапно, а потом опять гаснет до следующего раза. И когда именно полыхнет — бог знает. И вроде бы ну сейчас начнется! Начинается?.. Напомним, актеры играют на великолепно оформленной арене: круглой, красиво освещенной, отделенной от зрителя — арене гладиаторских боев или, того ужаснее, цирковой арене?

Итак, арена, четыре человека, три акта словесного мордобоя, зрители сидят вокруг. Метафора настолько буквальная, что почти ничего не добавляет к постановке, но усиливает вопрос: что происходит с пьесой Олби, когда из нее исчезает любовь, но остаются только механизмы взаимного уничтожения?

И вот… А что вот? Поезд дальше не идет. All change, please! All change! Потому что состав ездит по кругу, и перрон за окном один и тот же. Одна и та же страшная станция. Называется «Семейные токсики». И даже когда приходят гости, юные и красивые Ник и Хани, их появление ничему не помогает, обстановка не меняется. Разве что появляется еда для двух взрослых бармаглотов, которые устали жрать друг друга, и им хочется свеженького. Три акта беспощадных, одним языком сыгранных, гнусных, душных, отвратительных скандалов. Оскорбления и алкоголь. Алкоголь и грубость. Все по Олби, но несколько иначе.

Гэги эгоистично сыграны для себя, но не для другого. Иногда кажется, что с каждым оскорблением они вроде бы пытаются продраться друг к другу, найти друг друга, как пуговка петельку. Но нет — пуговка и петелька наглухо запаяны в блестящий производственный пластик. Скандал есть. Близости персонажей нет.

Мы уже упоминали о знаменитом фильме «Кто боится Вирджинии Вулф?» 1966 года, в котором сыграли Elizabeth Taylor и Richard Burton. Достаточно посмотреть на их крупные планы, чтобы увидеть настоящую нежность. И дело не в том, что они и вправду были мужем и женой, а в сыгранном подтексте огромной любви, от которого скандалы, сотрясавшие домик в Новой Англии, были еще страшнее.

Поэтому в спектакле @sohoplace так диковато звучат слова Марты: «Ах, где же мой Джордж! Ах, сколько лет он меня понимает и обнимает по ночам!» Будто это не правда, а просто еще один козырь в токсичной нарциссической колоде, который она достает привычным движением наманикюренных пальчиков. Но только на Ника козырь этот не действует. Пьяный и расхристанный Ник недоумевает, глядя на эту женщину, но не более того. Он не потрясен и не впечатлен их великой, хоть и больной, любовью. Потому что он ее не видит — эту любовь.

А что же молодая пара гостей, Ник (Josh Dylan) и Хани (Phoebe Horn)? Такие юные, свежие. Ими только любоваться! Но и у них нет никакого притяжения. Есть взаимные ожидания, есть глубоко закопанные обиды, но нет семейного тандема. Они катаются по ковру, как шарики бильярда: гладкие, ровные, изумительно красивые — иногда сталкиваются. Вот он кивает ей, когда она в третий раз, пьяненькая, несчастная и икающая, его окликает. Но и все — докричалась на мгновение. И тут нелюбовь, и тут закатанная в пластик деталь. На месте этих гостей могли быть любые другие. А Марте и Джорджу все равно, кого жрать: чем моложе, тем вкуснее, ну и опыта меньше.

Финал — в котором все плачут безутешно и отчаянно, даже импозантный Джордж, и где именно Джордж из состояния «ноль» переходит в фазу «360 вольт» — не приносит облегчения никому. Должен был бы… но не приносит. Дом выплевывает из себя уставших, больных, помятых, изжеванных, все еще пьяных молодых гостей (по какой причине они не ушли при первых оскорблениях и странном поведении хозяев, сегодня, в 2026-м, совершенно неясно). Хозяева остаются тет-а-тет: заплаканные, не победившие и не побежденные. Они мгновенно забывают о Нике и Хани, которым причинили столько боли, которые тут вообще ни при чем. Они просто отдыхают после своей ничьей.

Но тут есть еще один герой, о котором мы не сказали ни слова — публика. Зритель почти все время хохочет. Зал взрывается смехом на резкие ответы, и кажется, что это не столько реакция на шутку, сколько смех-облегчение: ах, это не со мной, ура, это не мне говорят, я просто вижу, я всего лишь свидетель. В особо трагические моменты зал замолкает, а потом снова начинает хохотать. Но для Олби статус свидетеля, скорее всего, недалек от статуса обвиняемого. Смеешься — значит, понял, узнал, распознал, виновен. Все вы, мол, одним миром мазаны. И вот это чередование смеха и тишины — не про ностальгию по временам, когда театр умел шокировать публику. Это про уровень психологических защит. Про способность узнавать ужас, сочувствовать ему, когда положено, а через минуту снова смеяться над тем же самым ужасом, только поданным как шутка. В спектакле @sohoplace граница между залом и сценой очень успокаивающа. Зрители окружили сцену со всех сторон, расстояние до актеров почти исчезло, а безопасная дистанция между чужой жизнью и своей осталась неприкосновенной. Можно спокойно смотреть, как мучаются другие, сидя в удобном кресле, а потом встать и с облегчением выйти в сумерки Оксфорд-стрит.