Обычный треп. Обычная ночь конца февраля 2022 года. Встреча двух подружек, которые не виделись, страшно сказать, сколько лет, и рядом с ними еще один приятель. Обычная, обычная ситуация. Гости, виски, сигареты, Берлин из Москвы на пару ночей. Они как бы говорят: «А помните, помните, как это было «до»?»

Вот это «до» висит над зрителем как дамоклов меч, пронизывает пространство как сигаретный дым, как негромкая музыка. Хотя казалось бы, как можно сравнивать музыку с дамокловым мечом? А вот так. Об этом чуть ниже.

Актерский ансамбль Алисы Хазановой, Марии Большовой и Василия Зоркого сыгран совершенно изумительно, как будто репетировался полгода каждый день. Они получают искреннее удовольствие от партнерства, если не сказать радость, хотя говорят об основополагающих поколенческих вещах. А еще они все совершенно разные: по актерской органике, по природному темпераменту. Когда артисты работают так близко к зрителю, это особенно заметно.

Хазанова играет осторожно, какими-то полудвижениями, ее пальцы, как птичьи клювики, касаются стола и предметов, будто боятся навредить, сделать им больно. И сама ее Соня осторожная, шаги неуверенные, словно не у себя дома, и вообще она извиняется, что есть. Но этот образ раскроется к финалу, как шкатулка Пандоры, к которой наконец подобрали ключ. Откроется неожиданно, как раскрутившаяся часовая пружина, идеально сыгранным взрывом отчаяния и панической атаки: там фонит прошлое, которое ни изменить, ни принять невозможно.

От героини в исполнении Марии Большовой трудно оторвать взгляд: такую откровенно красивую, эксцентричную, временами истеричную, такую лохматую и грациозную Машу играет актриса. Но и эта откровенность не до конца, она еще вскроется, развернется, когда Маша будет балансировать, стоя на мягком подлокотнике кресла у открытого окна: так рискованно, что сжимается сердце. Но она, как та кошка с девятью жизнями. И ее «хочу!» — это отчаянная жажда жизни, не эгоизм, а прорвавшийся через толстый слой долга ручеек.

Филипп — Василий Зоркий, и актер, и автор текста, руководит звуком этого показа. Не прикрываясь звукорежиссером и рубкой, безо всяких театральных эффектов, когда звук берется в зале вроде как из ниоткуда, он щелкает кнопками ноутбука, стоящего под рукой.

Зоркий будто исподволь следит за происходящим каким-то десятым слоем сознания, актерско-режиссерским взглядом. Но это не отвлекает его от персонажа — вальяжного, спокойного, явно небедного и самого закрытого из всех. Актер, сценарист, немного режиссер, немного ведущий. Ну да, отчасти альтер-эго Зоркого, отчасти — лирический герой, и, что самое интересное, персонаж-катализатор: чем больше он о себе говорит, тем ярче высвечивает собеседниц. Такой странный эффект зеркала. Он ходит к окну, курить, язвит, шутит, сердится, грустит, но тем самым провоцирует.

Хулиганский рок-ансамбль на выезде, честное слово! Такие разные, но все-таки они вместе (извините, не удержалась от дурацкой цитаты из старой рекламы). Да и удержаться трудно: в «Ночном разговоре» множество узнаваемых деталей и цитаток. Зоркий пишет о том мире, из которого он сам, о людях, которых хорошо знает. Приметы времени, фамилии, отсылки и подтексты рассыпаны по «Ночному разговору» щедрой рукой. Но не ради себя самих — это жизнь, ее слепок, буквально документ эпохи. Хотя, конечно, слово «эпоха» кажется тут слишком напыщенным: все такое пост-препост и мета-премета, что смешно и страшно.

В афише «Ночной разговор» скромно называется «читкой», но это все же спектакль. Срежиссированная, сыгранная, придуманная от и до история, распределенная по пространству ARC.SPACE, и даже временами выплескивающаяся за его пределы — за дверь, на лестницу, за окно. Огромное окно тут само по себе декорация. Посреди него висит экран, но не закрывает целиком переплет, и кино обрамлено небом и крышами. Золотые огонечки окон, массивные чердаки старых домов, мерцающие сигналы проплывающих в стремительно чернеющем небе самолетов. Когда герои, то один, то другая, стоят на фоне города, создается странное ощущение. Часто театр ломается от соприкосновения с реальностью, но тут реальность театр дополняет и подкрепляет.

Нельзя не сказать о еще одном персонаже, видимом зрителю, но не видимом для героев. Оператор Артур Бергарт, тихий, точный, то ли ангел, то ли хирург (правда, красная вязаная шапочка, кажется, ангелу подходит больше), перемещается по пространству между камерами и с камерой в руках, увеличивая не столько лица, сколько глаза и выражения глаз. Безмолвный свидетель, Бергарт ведет дневник этой ночи, в некотором смысле последней.

И почти физически чувствуешь, как на этих, еще довоенных персонажей, надвигается реальность сегодняшнего дня. Помните про дамоклов меч и музыку? Вот он, Филипп, сидит в кресле: красивый полумрак, пронизанный падающими наискосок желтыми лучами стеклянной и круглой, как аквариум, лампы. Сидит Филипп и бархатным баритоном напевает. Песню. My Way Синатры он напевает, ага. Это им в 2021-м еще неизвестно, почему в жилах стынет кровь от этой песни. А мы в 2026-м уже знаем. Это почти запрещенный прием! Звучание песни в затаившем дыхание пространстве студии, с окнами на центр Лондона, похоже на жестокий ритуал куда больше, чем на спектакль. Что-то в этом есть от «Апокалипсиса» Гротовского.

Пересказывать содержание бесед персонажей — только портить (во вступительном слове перед спектаклем Зоркий сказал, что снять кино по этому сценарию он все же планирует). Ну, поговорили о корпоративах, о деньгах, родительском долге, актерской занятости, о дорогом пиджаке, о дедушке, детях и внуках — но все эти разговоры приобретают смысл и вес в контексте именно той февральской ночи.

Утро наступает неожиданно, и все участники ночного разговора чувствуют облегчение: наконец-то надо расстаться, уйти, убежать, не смотреть, не обсуждать. Ах нет-нет, не надо завтрак, спасибо, мы где-нибудь… Соня включает телевизор, просто чтобы что-нибудь сделать. Все трое смотрят на экран. Молча. Конец февраля, четыре года назад.