Происхождение домашней собаки связывают с волком, одомашненным не менее пятнадцати тысяч лет назад, вероятно в Восточной Азии. Существуют разные объяснения этого процесса. Согласно одной гипотезе, человек сознательно приручал волчат. По другой — сами волки постепенно адаптировались к жизни рядом с человеческими поселениями, утрачивая страх и формируя новую, зависимую от человека популяцию. Так или иначе, собака стала одним из первых домашних животных и быстро приобрела практическое значение, прежде всего как помощник на охоте.

Уже в древности сложилось разнообразие типов собак, различающихся по функциям. Молоссы использовались для охраны, мастифообразные псы — в военном деле, борзые — для быстрого преследования добычи, а мелкие собаки служили для борьбы с вредителями или выполняли роль компаньонов. Археологические и художественные свидетельства подтверждают это разнообразие и указывают на устойчивое присутствие собак в повседневной жизни древних обществ.

В античности собака пользовалась высоким статусом. Греческие и римские авторы подчёркивали её верность, разум и преданность, приводя многочисленные примеры. Однако в раннехристианской традиции отношение к ней было более сдержанным, а нередко и негативным. В Средние века ситуация изменилась. Бестиарии и хроники вновь закрепили за собакой образ преданного спутника человека. Её присутствие стало привычным как в замках знати, так и в монастырях.

Англия раннего Нового времени: собаки как насущная потребность

В Англии XVI–XVII веков собаки играли важнейшую практическую роль. В раннее Новое время в Англии дворовый мастиф защищал частную собственность, нередко превосходя по эффективности сельского констебля или мирового судью. Даже лесное законодательство, в целом ограничивавшее содержание собак, признавало необходимость сторожевых псов, охранявших жилище ночью. Как отмечал сэр Эдвард Кук, английский политик и самый известный юрист эпохи правления королевы Елизаветы и Якова, мастиф был насущной потребностью, предупреждая хозяев о приближении воров и грабителей.

Попытки властей контролировать опасных животных, требуя держать их днём на привязи или в намордниках, приносили лишь частичный результат. Судя по дневнику викария Ральфа Джосселина, агрессивные и бешеные собаки представляли реальную угрозу. Он описывает нападения на людей и скот, включая случаи, когда псы калечили хозяев или загрызали домашних животных. «Пес мистера Кларка налетел на меня и сильно изорвал мой кафтан», — пишет автор. Образ яростного, неуправляемого мастифа становится для него даже предметом ночных кошмаров.

Показателен и эпизод из жизни Сета Уорда, выдающегося английского математика, астронома и епископа Солсберийского, которому ночью пришлось вступить в схватку с отпущенным с цепи мастифом, когда ученый по надобности направился к уединенному месту в конце аллеи, не зная, что на свободе находится сторожевой пес. Встреча произошла внезапно и сразу переросла в схватку. Уорду удалось повалить собаку и прижать её к земле, но на этом его успех закончился. Одержав верх, он оказался в неловком положении, не зная, как поступить дальше, отпустить было опасно, удерживать бесконечно невозможно. Сцена зависла в странном равновесии между страхом и абсурдом. Подобные случаи свидетельствуют о повседневной опасности, исходившей от крупных сторожевых собак.

Визуальные источники подтверждают широкое распространение собак в городской среде. На гравюрах Дэвида Логгана, изображающих Кембридж, псы присутствуют повсюду: у ворот колледжей, во дворах и даже в капеллах. Нередко они дерутся между собой или нападают на прохожих. Сходная картина наблюдается и в Оксфорде, где количество изображённых собак ещё больше.

В XVI–XVII веках значительная часть собак выполняла сугубо практические функции. Они были незаменимы для пастухов на пастбищах, их использовали в упряжи и даже на кухнях в качестве вертельных животных (ред. — вращающих вертел при жарке мяса). Некоторые применялись для поимки преступников. Нередко между собакой и хозяином возникала тесная привязанность, особенно в случае пастушьих собак, чьи поразительные навыки вызывали заслуженное восхищение. Однако в целом к таким рабочим животным относились без сентиментальности, и, как правило, их вешали или топили, когда собаки утрачивали свою полезность. «Мой старый пёс Квон был убит, — записал дорсетский фермер в 1698 году, — и сожжен ради жира, которого он дал одиннадцать фунтов».

Королевский двор: собаки превыше подданных

Яков I держал любимых гончих Джоулера и Джуэлла, причём последний по несчастью был застрелен его супругой, Анной Датской, принявшей его за оленя. Сама королева была изображена кистью Пауля ван Сомера в окружении лошади и пяти собак. Их сын, Генрих Фредерик, в 1611 году заказал флорентийскому художнику портрет своего любимого коня в натуральную величину и сам был изображен рядом с рыжим мастифом. Их дочь, Елизавета Стюарт, так называемая «Зимняя королева», жила среди собак, птиц и лошадей и была известна тем, что предпочитала своих питомцев собственным детям.

Для Якова I даже Роберт Сесил был его «маленьким биглем», а герцог Бекингем — «псом Стини». Получив в дар трактат Джона Кайуса о древности Кембриджского университета, король, по преданию, заметил без особой учтивости, что предпочёл бы его же сочинение «О британских собаках» (De Canibus Britannicis (1570). Неудивительно, что уже в 1617 году Якова обвиняли в том, что он любит своих собак больше, чем собственных подданных.

Его преемники на троне продолжили и развили эту традицию, превратив привязанность к собакам в заметную черту стюартовского двора. Супруга Карла I Генриетта Мария Французская в 1628 году пережила тяжёлое потрясение: во время пребывания в Гринвичском дворце она оказалась свидетельницей (а по некоторым свидетельствам — и участницей) драки между крупными собаками в галерее. Это событие, по мнению современников и позднейших историков, послужило причиной ее преждевременных родов.

Племянник Карла I принц Руперт Рейнский прославился своим белым пуделем по кличке Бой (Boye), ставшим в 1640-е годы настоящей знаменитостью эпохи Английской гражданской войны. Этот пёс сопровождал принца в походах и сделался объектом язвительной сатиры со стороны парламентариев: его изображали в памфлетах как колдовского фамильяра, демона в собачьем обличье, наделённого сверхъестественными способностями и помогающего роялистам в битвах. Пропаганда утверждала, будто Бой мочится при упоминании лидера парламентариев или даже принимает облик белой женщины-лапландки. Сам Руперт, один из талантливейших кавалерийских командиров роялистов, не расставался с псом до его гибели в битве при Марстон-Муре в 1644 году.

Сам Карл I проявлял исключительную привязанность к своим собакам, и этот факт особенно ярко проявился в последние дни его жизни. Его любимым питомцем в период заключения и непосредственно перед казнью был той-спаниель по кличке Роуг (Rogue, в переводе с английского — «плут», «озорник», «бродяга»). Это был чёрно-белый спаниель небольшого размера: типичный представитель той породы, которая в XVII веке была чрезвычайно популярна среди английской аристократии и королевского двора. Такие собаки считались «комфортными»: они грели руки и колени хозяев, служили компаньонами и даже использовались как «ловцы блох». Кстати, впоследствии именно эта линия маленьких спаниелей дала начало современным породам кавалер-кинг-чарльз-спаниелям и кинг-чарльз спаниелям. Роуг находился при короле во время его заточения в замке Карисбрук на острове Уайт в 1648 году, а также сопровождал в последние часы перед казнью, 30 января 1649 года. Согласно нескольким историческим свидетельствам, Карлу I было разрешено взять собаку с собой на последнюю прогулку в парке Сент-Джеймс утром в день казни — это стало одним из немногих проявлений милосердия со стороны его тюремщиков.

Его сын Карл II, восстановивший монархию в 1660 году, вошёл в историю как король, чья страсть к маленьким спаниелям была почти легендарной. Собаки сопровождали его повсюду, от покоев до заседаний совета, свободно разгуливая по дворцу Уайтхолл и даже «вмешиваясь» в государственные дела. Современники, в частности Сэмюэл Пипс, с раздражением отмечали, что король порой уделяет им больше внимания, чем управлению страной. Они были неотъемлемой частью придворной жизни и нередко вызывали недовольство из-за беспорядка и антисанитарии, о чём писал Джон Эвелин. После смерти короля в 1685 году, по свидетельствам, у его постели собралась целая стая любимых спаниелей.

Молва о прогулках короля Англии с целой сворой спаниелей разошлась столь широко, что до сих пор бытует выражение «все знают кого-то, кто знал кого-то, кто видел Карла II с его спаниелями». Позднее возникла устойчивая легенда о якобы существовавшем указе, разрешающем этим собакам вход повсюду, включая парламент. Однако никаких подтверждений тому не найдено. По-видимому, особый статус спаниелей объяснялся не законом, а личной волей короля, превратившего их в своеобразный символ эпохи Реставрации.

Брат Карла II Яков, герцог Йоркский (будущий Яков II), также отличался крайней привязанностью к собакам. Будучи лордом-адмиралом, он неизменно брал своих псов в морские походы. Наиболее драматичный эпизод произошел 6 мая 1682 года во время кораблекрушения фрегата «Глостер» у берегов Норфолка: судно налетело на песчаную отмель, и в течение часа погибла почти вся команда и пассажиры. Яков спасся, но инцидент немедленно породил политическую полемику и памфлеты. Недоброжелатели обвиняли герцога в том, что он якобы кричал: «Спасайте собак и полковника Черчилля!», — пренебрегая жизнью матросов и придворных. Эта история была, безусловно, грубой клеветой, распространённой вигами и противниками Якова. На деле часть собак спасалась самостоятельно. Известно, в частности, что личный врач герцога, сэр Чарльз Скарборо, вел в воде унизительную борьбу за последнюю доску с одним из псов Якова по кличке Мампер (Mumper) — и в итоге отогнал животное, чтобы удержаться на плаву. Сам Мампер, по-видимому, утонул.

Аристократия и народ: джентльмен не может не любить собак

Аристократы, впрочем, мало отличались от королевской семьи в своих привычках. Недаром говорили, что человек не может считаться джентльменом, если не любит собак. Борзые и спаниели служили обычными подарками знатным людям, а охотничьих псов нередко баловали без меры.

Современники замечали это с некоторым недоумением. Уже в начале эпохи Стюартов писали, что после охоты хозяева порой заботятся о собаках больше, чем о слугах, укладывают их рядом с собой, а слугу могут и наказать ради любимого пса. В некоторых домах, по их словам, можно было увидеть упитанных, довольных собак и одновременно бледных, изможденных людей.

К концу XVII века подобные наблюдения звучат ещё резче. Амброуз Барнс вспоминал, как в доме его отца гончие вбегали на кухню раньше охотников и уносили приготовленное мясо, и никто не смел этому помешать. Собаки нередко ели лучше слуг и жили в более комфортных условиях. В XVIII веке отмечали даже, что роскошные псарни знатных владельцев возвышаются над бедными домами их работников.

Так, например, псарни Джона Рассела, четвертого герцога Бедфорда, возведенные для знаменитой охоты в Окли, производили на современников неизгладимое впечатление. Они представляли собой целый комплекс с кухней для приготовления корма в центре, кладовыми и помещениями для хранения зерна. По обе стороны располагались комнаты смотрителей и длинные помещения для гончих, снабженные системой обогрева, чтобы поддерживать постоянную температуру зимой. Каждое отделение имело просторный двор с источником воды, а также устройства для поддержания чистоты. Отдельно предусматривались помещения для больных собак, своего рода «госпитали», а также секции для щенков, сук и животных в разные периоды их содержания. Вся система была тщательно организована, вплоть до водохранилища, снабжавшего водой весь комплекс, и обширной территории для выгула. Рядом находился дом псаря, выполненный с тем же вниманием к удобству и внешнему виду. В псарнях обычно содержалось от шестидесяти до семидесяти пар гончих, что наглядно показывает не только масштаб и размах аристократической охоты того времени, но и отношение владельца к своим собакам.

Неудивительно, что такие порядки вызывали критику. Многие говорили, что на содержание собак уходит пища, которая могла бы помочь бедным. Особенно возмущало то, что землевладельцы часто заставляли арендаторов выращивать для них щенков, тратя на это последние ресурсы. Один проповедник конца XVII века прямо называл это варварством.

В знатных домах собаки были повсюду. Позднесредневековые книги придворного этикета напоминали пажу, что перед отходом господина ко сну он обязан выгнать из спальни собак и кошек, а гостям на пирах советовали воздерживаться от того, чтобы гладить животных за столом.

На этом фоне дом лорда Сэвиджа в Лонг-Мелфорде в 1619 году вызывал особое удивление именно своей необычной опрятностью, поскольку в нём не было ни собак, ни кошек, «способных внести какую-либо нечистоту внутрь дома». Гораздо более типичным считался, напротив, Вудлендс в Дорсете, резиденция Генри Гастингса, второго сына четвертого графа Хантингдона. В 1638 году отмечалось, что большой зал там был усыпан обглоданными костями и буквально кишел ястребами, гончими, спаниелями и терьерами. Стены украшали шкуры недавно убитых лисиц и хорьков, тогда как в гостиной у очага располагались любимые собаки. Котята лежали на стульях, а на столах можно было увидеть соколиные колпаки, бубенцы и шляпы, наполненные яйцами фазанов.

К концу XVII века высшее общество начинает относиться к подобному укладу с явным пренебрежением, осуждая старую манеру ведения хозяйства, при которой «собачий помет и кости служат украшением зала». Передние дворы при знатных домах старались держать свободными от собак. Тем не менее, судя по некоторым источникам, собаки по-прежнему свободно разгуливали вокруг столов во время пиров. Еще в 1732 году герцогиня Мальборо, находясь в Скарборо, жаловалась, что не может спать по ночам из-за «лая и воя собак и гончих, которых держат повсюду вокруг меня ради развлечения местных знатных господ».

На более низких ступенях социальной лестницы картина оставалась во многом той же. По наблюдению писателя и проповедника Джона Беньяна, англичанин скорее отправится на прогулку с собакой, нежели с христианином. «Некоторые люди, — писал он, — не могут пройти и полумили от дома, чтобы за ними не следовали собаки».

Владение собаками было поистине повсеместным. Как позднее отмечал Адам Смит, даже самая бедная семья обычно могла содержать собаку без существенных дополнительных расходов. Показателен пример небольшого торгового города Нью-Ромни елизаветинской эпохи, где всех владельцев собак обязали регистрировать своих животных. Благодаря этому сохранился своеобразный перечень городских собак — от «большого, лысого, клейменного мастифа» мэра до множества спаниелей, болонок, вертельных собак и рыжей бесхвостой дворняги некоего мистера Даунтона.

Численность собак в Англии периодически сокращалась во время эпидемий чумы, когда городские власти пытались, зачастую сталкиваясь с упорным сопротивлением владельцев, уничтожать животных в санитарных целях. Однако в долгосрочной перспективе это не приводило к заметному уменьшению их числа. Жалобы на чрезмерное распространение собак фиксируются по меньшей мере с 1530-х годов. Однако это была одна из немногих проблем, которой не занялся даже Томас Кромвель.

Идея введения налога на собак выдвигалась неоднократно, а в XVIII веке предпринимались и законодательные попытки в этом направлении, однако они долгое время оставались безуспешными. Лишь в 1796 году налог на собак был наконец введён. К тому времени, по словам современников, «едва ли найдётся деревенский житель без собственной собаки», а общее число собак в стране, как полагали, приближалось к миллиону, причём большинство из них содержалось скорее ради удовольствия, нежели по практической необходимости.

Эволюция: собака продолжает идти рядом

Отношение англичан к собаке менялось постепенно. В Средние века и ещё в XVI столетии в Англии сохранялось унаследованное от библейской традиции представление о собаке как о нечистом и неприятном существе. В Откровении Иоанна Богослова прямо говорится, что собакам не будет места в Небесном Иерусалиме, и большинство людей понимали это вполне буквально.

Литература и повседневная речь только укрепляли этот взгляд. Ни Джеффри Чосер, ни Уильям Шекспир не склонны изображать собак в положительном свете. Народные пословицы также не приписывали ей верности или привязанности. Напротив, в ходу были выражения, подобные «жаден, как собака», «угрюм, как пёс мясника» или «собачья жизнь». Елизаветинский врач и натуралист Томас Маффет замечал, что благородные дамы ненавидят вшей даже сильнее, чем «собак и гадюк». Для проповедников якобинской эпохи собака служила символом алчности и бесстыдства, «нечистого и отвратительного существа, которое без стыда предается размножению». Даже в живописи XVIII века собака нередко обозначала низменные стороны человеческой природы — обжорство, похоть, телесность.

И все же важно понимать, что «собака» не была единым образом. Уже тогда различали разные породы и относились к ним по-разному. Крупные дворовые псы и дворняги вызывали скорее отвращение и страх — они считались агрессивными и грязными. Зато охотничьи собаки, особенно гончие, пользовались совсем иной репутацией. Их воспринимали как благородных, умных и преданных животных, достойных своих хозяев.

Причина этого различия была, по существу, социальной. Статус собак определялся статусом их владельцев. Как отмечал автор начала XVIII века, люди, как правило, держали собак, соответствующих их общественному положению. Сквайр содержал мастифов, а аристократический охотник — борзых и гончих. Тогда как за бродячим ремесленником могла бежать дворняга, а «визгливые псы» принадлежали «уличным негодяям»: «каждый смертный, склонный держать собаку, выберет ту, чьи качества подобны его собственным».

В конце XIV века одной из особенностей законов о дичи было то, что они ограничивали право владения охотничьими собаками: их разрешалось содержать лишь лицам определённого социального уровня. Это различие хорошо понимал мэр Ливерпуля, который в 1567 году распорядился, чтобы мастифов и бандогов, то есть сторожевых собак, держали на привязи и не позволяли им бродить по улицам. Это объяснялось необходимостью предотвратить «различные неудобства», включая нападения на борзых, гончих и спаниелей, которые считались «собаками джентльменов».

Более высокий статус гончих, борзых и легавых отражал охотничьи традиции средневековой знати. И не случайно именно верность стала их наиболее прославляемым качеством, поскольку она же считалась главной добродетелью рыцаря. Уже к XII веку существовало множество историй о собачьей преданности, и почти во всех речь шла о гончих.

Единственной собакой, признанной святой, стал французский борзой пес, несправедливо убитый после того, как спас ребенка от змеи в епархии Лиона. В XIII веке простые люди почитали его как святого Гинфорта, а у его могилы совершались исцеляющие чудеса, пока доминиканцы не прекратили этот культ. На средневековых надгробиях гончая обычно изображалась у ног хозяина как символ верности.

В эпоху Тюдоров традиция представления о собачьей верности получила более широкое развитие. История о мастифе сэра Генри Ли по имени Бевис относится к числу самых известных придворных легенд елизаветинской эпохи, которая со временем приобрела черты символического предания.

Согласно распространённой версии, у сэра Генри Ли был крупный мастиф, которого обычно не пускали в спальню. Однажды собака неожиданно проявила настойчивость и добилась того, чтобы остаться в комнате на ночь. Вскоре после этого в покои хозяина проник слуга, задумавший убийство. Пёс первым заметил опасность и набросился на злоумышленника, сорвав покушение и тем самым спас жизнь своему господину.

Этот эпизод стал основой для знаменитого портрета, связанного с домом Дитчли, где сэр Генри изображён рядом с мастифом. На картине помещён девиз More Faithful than Favoured, который можно передать как «более верный, чем обласканный милостью». В нём подчёркивается идея преданности, превосходящей даже человеческую благосклонность и придворные привилегии.

В елизаветинской и якобинской литературе похвала собакам не ограничивалась какой-то одной породой и часто выражалась в общих категориях. Собака считалась лучшим из животных именно потому, что ближе всего к человеку по своей природе, «существо естественное, доброе и любящее». Мысль о том, что собак можно связывать только с пороками, казалась нелепой. Так, англо-валлийский поэт сэр Джон Дэвис в эпиграмме In Cineam писал, что человек может быть «усталым, злым, больным, ленивым и унылым как собака», но столь же справедливо его можно назвать «прекрасным, честным, добрым, щедрым, мудрым и храбрым как собака», потому что все эти качества в действительности присущи собакам. Английский автор и выдающийся знаток сельского хозяйства Джон Ворлидж в 1669 году утверждал, что собаки — «самые наблюдательные и преданные из всех животных по отношению к человеку» и способны защищать хозяина, его имущество и скот даже ценой собственной жизни.

Со временем отношение к собакам стало сложным и многогранным. Некоторые авторы были готовы пересматривать даже библейские оценки. Проповедник Джозеф Кэрил отмечал, что в Писании слово «собака» употребляется как обозначение крайнего презрения, однако в действительности многие из них обладают множеством достойных качеств. Тимоти Норс в 1686 году соглашался, что собака долгое время считалась существом презренным, но при «взвешенном рассмотрении» её следует признать «величайшим образцом героической добродетели» за верность, благодарность и храбрость.

Так, через века войн, эпидемий, дворцовых интриг и тихих сельских будней, собака оставалась единственным существом, которое человек никогда по-настоящему не предавал и которое в ответ почти никогда не предавало его. От волка, пришедшего к первому костру, до чёрно-белого спаниеля Роугa, что сопровождал своего короля в последние часы перед эшафотом, собака неизменно была рядом — то стражем, то утешением, то живым напоминанием о том, что преданность не требует ни титулов, ни богатства. В ней, как в зеркале, отражались и лучшие качества человека, и самые его постыдные слабости, но именно поэтому связь эта оказалась прочнее любых династий и законов. И пока люди будут способны любить хотя бы одно живое существо бескорыстно и до конца, собака продолжит идти рядом — верная, молчаливая, вечная.