Овцам и свиньям, как правило, не давали индивидуальных имён, а вот коровы получали их неизменно. Это не были человеческие имена, поскольку необходимо было сохранять определённую дистанцию: скотине давали названия цветов, такие как Marigold (Ноготок) или Lily (Лилия), либо описательные прозвища, нередко отражавшие ласковое отношение владельца. В тюдоровском Эссексе встречаются коровы по имени Gentle (Кроткая), Brown Snout (Бурый Нос), Old White Lock (Старушка Белая Кудряшка), Button (Пуговка) и Lovely (Прелестная). В Йоркшире вновь фигурирует Lovely (Прелестная), а также Motherlike (Материнская Забота), Goldlocks (Златовласка), Bride (Невеста), Winsome (Обаятельная) и Welcome Home (Добро Пожаловать Домой).

Волы носили более нейтральные и менее эмоционально окрашенные клички, хотя среди них встречались такие, как Dearlove (Дорогой Любимец) или Proudlook (Гордый Взгляд). Рабочие быки, запряжённые попарно, получали устойчивые парные имена, подобранные так, чтобы они отчётливо различались на слух, когда пахарь окликал их в поле, например Crisp (Кудрявый) и Curly (Вьющийся) или Hawk (Ястреб) и Pheasant (Фазан), сочетание, сохранявшее популярность на протяжении по меньшей мере четырёх столетий. Эти домашние животные нередко украшались колокольчиками, лентами и другими знаками своеобразного убранства. С ними часто разговаривали, поскольку их владельцы, в отличие от картезианских философов, не считали животных неспособными понимать обращённую к ним речь.

«Гилло, го-го, сокол! Сюда, сюда!» (Hillo, ho, ho, boy! Come, bird, come), — говорит Гамлет, обращаясь к птице. Гусей и кур подзывали к корму словами «yuly, yuly!» (юли, юли!) или «coom biddy», то есть «подходи, птичка», а отгоняли возгласами «shoo, shoo!» (шу, шу!) или «shough, shough!» (шау, шау!). Свиней подзывали на севере «sic, sic, sic» (сик, сик, сик), в Хэмпшире «chuck, chuck» (чак, чак), в Норфолке «sug, sug» (саг, саг), в Девоне «sook, sook» (сук, сук). «Bawk up» (Вставайте! Поднимайтесь!), — говорила доярка в Саффолке, когда будила утром коров. «Rynt thee» (Посторонись! С дороги!), — отвечала её коллега в Чешире. «How up, how up» (Пошевеливайтесь!), — кричали мужчины, погоняя скот.

Даже с пчёлами можно было устанавливать своего рода общение. Когда поднимался рой, хозяева свистели, хлопали в ладоши, звонили в колокольчики и бренчали тазами и чайниками. Этот древний обычай восходит к римским временам и оставался повсеместным в Англии XVIII века. Изначально его цель заключалась в том, чтобы предупредить соседей о приближении роя и заранее закрепить право владельца, предотвращая споры. Как отмечал один знаток, «звук обеспечивает законное право следовать за своим роем на чужой земле, чтобы поместить его в улей». Однако к раннему Новому времени крестьяне уже воспринимали этот шум как средство обращения к самим пчёлам. Считалось, что он не даёт рою улететь слишком далеко, удерживает пчёл вместе и помогает им скорее осесть в выбранном месте.

Для рабочих животных существовал куда более широкий набор команд и звуковых сигналов. «Лошади и мулы, — писал автор XVII века, — понимают язык кучеров, которые с помощью профессиональных терминов вроде «Gee» (Джи) и «Ree» (Ри) могут заставить их идти или останавливаться, поворачивать направо или налево, по своему усмотрению». В «Рассказе кармелита» Чосера читаем:

Возница бешено коней хлестал,

Вопя на них: «Ну, Скотт! Живее, Брук!»

(Hayt Scot, Hayt Brock!)

В XIX веке в Саффолке «Scot» (Скот) и «Brock» (Брок) по-прежнему были именами для тягловых лошадей, а слово «heit» (хайт) оставалось командой, означавшей «поверни налево». Что касается команд лошадям — «o» или «whor» (вперёд), «woot» (иди), «hoot» (стой), «ree» (налево), «heeck» (так держать), «wo» (прямо), «wey» (вперёд), «prut» (толкай), «put» (двигай) — список тут бесконечен. Это был древний язык, большая часть которого имела кельтское или англосаксонское происхождение. Путешественники XVIII века, слышавшие бас пахарей и контратенор их помощников, управлявших волами, отмечали сходство этого звучания с хоральным пением в соборе.

Аристократические наездники использовали более «величественный» словарь. Учителя верховой езды рекомендовали команды вроде «ha, villain!» (эй, негодяй!), «diablo!» (дьявол!) и подобные угрозы. Если лошадь следовало похвалить, говорили: «Holla! So boy, there boy, there» (Хоп! Вот так, парень, вот так).

Один писатель XVIII века заметил, что обычные методы дрессировки собак и лошадей выглядели бы абсурдными, если бы эти животные были просто машинами и не понимали человека. А через сто лет Фридрих Энгельс добавил, что собаки и лошади настолько научились понимать людей, что каждый, кто много общается с ними, невольно приходит к мысли: во многих случаях животные осознают, что не могут говорить, и считают это своим недостатком, хотя исправить это невозможно из-за особенностей их голосовых связок.

От домашних животных часто требовали моральной ответственности. Собаки и лошади воспитывались по сложной системе поощрений и наказаний, при этом у них формировался индивидуальный «характер». «Их привязанности, страсти, аппетиты и антипатии, — писал третий граф Шафтсбери, — учитывались столь же тщательно, как и у человека, при строжайшей дисциплине воспитания». Некоторые были упрямыми или глупыми, другие — сообразительными и послушными. Если животные проявляли лень или злой умысел, их наказывали подобно людям. «Сука капитана вчера убила ягнёнка, — писал некий джентльмен Уильям Бёрд в 1710 году, — за что мы поместили её в одно помещение с бараном, который жестоко проучил её, чтобы отбить эту дурную привычку».

В Англии не было практики судить и казнить животных, как на континенте, ведь считалось, что животные не способны испытывать чувство вины. В Ветхом Завете смерть животных описывалась символически, чтобы показать презрение к преступлению и уважение к человеческой жизни, а не как наказание. Тем не менее церковь в Англии требовала убивать животных, участвовавших в половых контактах с людьми, или пчёл, убивших человека. И англичане следовали библейской традиции: животных, вовлечённых в случаи зоофилии, казнили. Так в 1679 году в Тайберне повесили женщину и собаку одновременно по одной и той же причине. Часто проводились и неофициальные «суды» над животными. Елизаветинские моряки мстили акулам за укусы, ловя и мучая их. Когда медведь убил ребёнка в правление Якова I, король приказывал умертвить животное. Аналогичная судьба постигла в 1682 году дикого коня. В сельской местности собак, пойманных на браконьерстве или убийстве овец, нередко казнили символически, имитируя казни в печально известной тюрьме Тайберн.

Во многих отношениях домашние животные были вспомогательными членами человеческого сообщества, связанными с владельцами взаимной выгодой: люди зависели от их плодовитости и здоровья. Как заметил сэр Кенелм Дигби в 1658 году, «нет ни одного бедного крестьянина, у которого не было бы коровы, чтобы обеспечить семью молоком; это главное питание для беднейшей части населения … что заставляет их очень заботиться о хорошем содержании и здоровье своих коров».

На кораблях собаки и кошки считались частью экипажа. Первый Вестминстерский статут 1275 года даже устанавливал, что судно формально не считается покинутым, пока на борту остаётся хотя бы одно из этих животных. Когда в 1532 году рыболовное судно «Анна» вышло из Гулля, среди прочего необходимого на нём находились «собака и кошка, а также все другие необходимые вещи».

Пчёлы также входили в человеческое сообщество, и считалось, что они не будут благоденствовать, если с ними не обращаться должным образом. Существовало мнение, что пчёлы «ненавидят» хозяина, если он их не любит. Они не дадут мёда, если их владельцы нечистоплотны, сварливы или нечестны. Их нельзя было унизительно покупать за деньги, а следовало только обменивать на еду или какую-либо полезную вещь. В случае смерти в семье им немедленно сообщали о случившемся и давали часть поминальной трапезы, иначе они могли погибнуть сами или улететь в обиде. Сэр Уильям Петти замечал, что если всё это правда, то души пчёл, по-видимому, сродни человеческим. Не случайно один наблюдатель конца XVII века с презрением писал, что «фермеры и бедные люди» почти не различают себя и своих животных. Они выходили с ними в поле утром, трудились весь день и возвращались домой вместе вечером.

Язык тоже отражал это ощущение близости. Детей называли «kids» (козлята), подчёркивая их малость и резвость, или «cubs» (детёныши), как у зверей, намекая на природную дикость. Иногда их могли называть «urchins» (буквально, ёжики), то есть колючие, уличные сорванцы. Мальчик-ученик именовался «colt» (жеребёнок), что означало неопытность и необузданную юность. Тем же словом могли назвать и слабого ребёнка, словно самого хилого в помете. О беременной женщине говорили, что она «гнездилась», уподобляя её птице в ожидании птенцов. Муж мог ласково звать её «duck» (утка) или «hen» (курица), то есть домашняя, своя; менее ласково — «cow» (корова), «shrew» (сварливая), «bitch» (сука), «vixen» (лисица). Каждое из этих слов несло оттенок упрёка или насмешки. В старости женщин могли называть «crone» (слово, происходящее от обозначения старой овцы без зубов) с намёком на увядание и утрату прежней силы. В сельском Нортгемптоншире глупого человека называли «умным, как телёнок Уолтона, который пробежал девять миль, чтобы пососать быка» (as wise as Walton’s calf, who ran nine miles to suck a bull).

То же чувство родства между людьми и животными проявлялось и на более высоких социальных уровнях. Королева Елизавета давала своим придворным прозвища животных. А в 1579 году её будущий лорд‑канцлер сэр Кристофер Хаттон даже подписал письмо к королеве как «барашек вашего величества».

Постоянное использование зоологических сравнений и метафор в повседневной речи укрепляло ощущение, что люди и животные обитают в одном и том же нравственном мире и что слова похвалы или упрёка могут с равным основанием относиться и к тем, и к другим. Подобные сравнения существуют и сегодня, но в них уже нет той непосредственности, которая ощущалась в раннее Новое время, когда животные находились буквально рядом с человеком. Мы по-прежнему можем сказать о ком-то, что он «лыс как лысуха» (as bald as a coot), но многие ли из нас вообще видели эту птицу?

Уже в ту эпоху рост городов и развитие промышленности постепенно разрушали прежнюю близость. В 1711 году Джозеф Аддисон замечал, что лондонские улицы «полны синих кабанов, черных лебедей и красных львов». Хотя речь, понятно, шла о вывесках трактиров и лавок. Однако в XVIII веке изображения животных на вывесках встречались реже, чем прежде. Показательно и то, что ещё в позднем Средневековье купеческие знаки редко использовали образы животных в своих эмблемах, в отличие от аристократической геральдики с её почти тотемными образами.