Прежде всего надо сказать, что это инсценировка Dale Wasserman — великолепная режиссерская работа Clint Dyer, который собрал на сцене мир, равный по силе античной трагедии, с чистым, дистиллированным катарсисом в финале. При абсолютно сохраненной повествовательной канве это совершенно новое произведение с иначе расставленными акцентами.

Писать об этом спектакле — одно удовольствие: столько в нем смысловых пластов, оттенков и идей. Зрителя встречают круглая арена и два экрана с надписью Congo Square New Orleans: это место считается одним из важнейших в истории афроамериканской музыки и культуры. В XVIII–XIX веках здесь собирались по воскресеньям африканцы, как порабощённые, так и свободные. Они танцевали, играли на барабанах, пели — и поэтому спектакль начинается с танцев congo.

Отсылка к историческому месту в первом приближении делает спектакль историей о противостоянии темнокожих пациентов и белокожего медсостава (кстати, медбратья тоже темнокожие). И с каждой сценой действие, его смысл становятся еще шире, чем этот трагический конфликт.

Конечно, спектакль и о карательной медицине вообще, и о психиатрии в частности. Не знаю, дорогой читатель, сталкивался ли ты, например, с карательной стоматологией, но скажу одно: это незабываемые ощущения. Ты не рад, когда тебе удаляют нерв без анестезии? О, сейчас мы тебя накажем.

Будит в зрителе подобные воспоминания аккуратная сестра Рэтчед, которая властвует над мужским отделением и в грош не ставит смешного, почти карикатурного доктора. В ее устах слово punishment рассыпается шипением змеи. Безжалостная работа Olivia Williams — она играет оттенки воплощенного зла, которые искрятся и переливаются, как оксидная пленка на поверхности перегретого металла.

Доктор (Matthew Steer, только что сыгравший в «Аркадии» в The Old Vic): всклокоченный, усатый, в очках. Он куриной припрыжкой скачет по сцене, грозит пальцем — да кто ж его слушает? Любой медбрат (они тут, кстати, в щегольских белых костюмах с черными галстуками-бабочками) значит больше, чем этот смешной докторишка.

Зритель сидит вокруг сцены, рисунком мозаики повторяющей Congo Square, как в кругу античной арены: нависает над ней, превращаясь в свидетеля и в участника, словно в религиозном действе.

Надо сказать, что этот «Полет над гнездом кукушки» и правда похож на отправление невиданного ритуала — экуменического, скорее всего. Тут и текучие шаманские танцы под джембе, и молчаливый дух индейского племени, держащий в руках череп рогатого животного, и блаженный, раскинувший руки в распятии.

Вы, конечно, помните, что главный герой попадает в отделение психиатрии, чтобы избежать проблем с правосудием. В этом Макмерфи нет ничего демонического, по-настоящему преступного или даже революционного. В его повадках очень много ребяческого, мальчишеского, клоунского, площадного, живого. Его стихия — игра. Игра, которая никак не может быть оправдана в черно-белом круглом мире сестры Рэтчед. Игра для нее разрушительна, а жизнь — губительна просто по факту своего существования. Какой, кстати, антоним можно подобрать к слову «игра»?

Aaron Pierre играет Макмерфи так ярко, что кажется, будто он рисует его флуоресцентным акрилом. Зал поддерживает его восторженным смехом, переходящим в поистине болельщицкий рев — он увлекает в свою игру не только пациентов, но и всех нас, затягивает в хоровод хулиганского озорства.

Петрушка, Панч, Ганс Вурст — невозможно не вспомнить этих поистине народных персонажей в контексте этого «Полета над гнездом кукушки». Тем ужаснее Путь Героя, та арка персонажа, приводящая его к трагической точке.

Здесь есть и еще один главный герой — Вождь, полная противоположность Макмерфи.

Вернемся к географической точке спектакля: Congo Square находится вблизи места, которое индейцы племени Хума использовали для празднования сбора урожая и считали священной землёй, поэтому Вождь и Дух его предков здесь обусловлены гением места.

Мы обещали не сравнивать спектакль с кино, но тут трудно не упомянуть картину Милоша Формана. Этот Вождь (Arthur Boan) совершенно другой. Нет у него ни медного профиля, ни бронзовой статуарности. Это человек — могучий, совсем молодой, терпеливый и… покорный. Но в покорности этой очень много волевого решения. Центурионы белохалатной гегемонши шпыняют его как хотят, но он только кротко протягивает ручищу за шваброй. И в том, как он трет и без того чистый пол, нет ни капли безумия, но есть сознательное волевое решение.

Он молчит, молчит, не участвуя в разговоре вовсе, но потом вдруг оказывается на верхней части лестницы-декорации, точно на церковной кафедре. И тогда речь его льется легко, свободно и образно, он берет на себя роль не просто рассказчика, но шире — летописца и проповедника.

Постепенно игровое начало Макмерфи побуждает Вождя к разговору, и тот точно прорывает прозрачный невидимый кокон, который он же вокруг себя и создал, чтобы хоть как-то сохраниться в дикой беде, окружающем насилии и невозможном противостоянии с сестрой Рэтчед. Это сцена, в которой Макмерфи и Вождь сидят, схватив друг друга за плечи, в самом центре мозаичной арены. И вдруг откуда-то с небес бьет яркий луч, образуя на полу круг, а в нем плывут силуэты дивных птиц: свободные, игривые, влекомые ветром. Живые.

Остальные пациенты больницы сыграны с такой тщательностью, с почти медицинской точностью и без малейшей карикатурности, упаси бог!

Персонажем-катализатором тут становится Билли Биббит (Kedar Williams-Stirling): бедный мальчик, скрученный по рукам и ногам тандемом жестокой матери и сестры Рэтчед — бессильный, мечтательный, тревожный. И трагедия Биббита в этой «Кукушке» обусловлена именно тем, что силами двух женщин он лишен того самого необходимого для жизни игрового начала. Предавая Макмерфи, он сидит у ног сестры Рэтчед и проводит дрожащими пальцами по ее икре, как по мраморной ноге божественного истукана.

Трагический финал здесь становится отчетливо освободительным: избавляя Макмерфи от подобия жизни, Вождь разбирает плиты площади, между которыми мерцают сполохи — но не огонь, а светлый и ясный свет.