«Земляничное окошко», Рэй Брэдбери

Это один из самых пронзительных рассказов о тоске по детству и дому в мировой литературе. И один из самых смелых, когда признаешься в том, что тебе страшно, грустно и делаешь недоступную большинству из нас вещь: привозишь свое метафорическое «земляничное окошко» на Марс, чтобы он стал твоим домом…

«Ему снилось, что он закрывает парадную дверь с цветными стеклами — тут и земляничные стекла, и лимонные, и совсем белые, как облака, и прозрачные, как родник. Две дюжины разноцветных квадратиков обрамляют большое стекло посередине; одни цветом как вино, как настойка или фруктовое желе, другие — прохладные, как льдинки. Помнится, когда он был совсем еще малыш, отец подхватывал его на руки и говорил:

— Гляди!

И за зеленым стеклом весь мир становился изумрудным, точно мох, точно летняя мята.

— Гляди!

Сиреневое стекло обращало прохожих в гроздья блеклого винограда. И наконец земляничное окошко в любую пору омывало город теплой розовой волной, окутывало алой рассветной дымкой, а свежескошенная лужайка становилась точь-в-точь ковер с какого-нибудь персидского базара. Земляничное окошко, самое лучшее из всех, покрывало румянцем бледные щеки, и холодный осенний дождь теплел, и февральская метель вспыхивала вихрями веселых огоньков».

Брэдбери первым написал о том, как привязывают нас к месту и воспоминаниям обычные вещи, которые память превращает в артефакт:

«Больше всего я истосковалась по мелочам, по ерунде какой-то, сама не знаю. Помнишь качели у нас на веранде? И плетеную качалку? Дома, в Огайо, летним вечером сидишь и смотришь, кто мимо пройдет или проедет. И наше пианино расстроенное. И какой-никакой хрусталь. И мебель в гостиной… Ну да, конечно, она вся старая, громоздкая, неуклюжая, я и сама знаю… И китайская люстра с подвесками, как подует ветер, они и звенят. А в летний вечер сидишь на веранде и можно перемолвиться словечком с соседями. Все это вздор, глупости… все это неважно. Но почему-то, как проснешься в три часа ночи, отбоя нет от этих мыслей…»

В этом коротком, почти детском рассказе есть очень многое, что мы можем обсудить с детьми, в том числе интересную философскую загадку — парадокс Тесея: остается ли объект прежним, если все его составные части были заменены. Корабль, на котором Тесей вернулся с Крита в Афины, хранился афинянами и ежегодно отправлялся со священным посольством на Делос. Перед каждым плаванием корабль ремонтировали, заменяя часть досок, и со временем все доски были заменены, что породило среди философов спор: остаётся ли корабль тем же самым или становится совершенно новым?

«Помню, в учебниках истории говорится: тысячу лет назад люди, когда кочевали с места на место, выдалбливали коровий рог, клали внутрь горящие уголья и весь день их раздували. И вечером на новом месте разжигали огонь от той искорки, что сберегли с утра. Огонь каждый раз новый, но всегда в нем есть что-то от старого. Вот я стал взвешивать и обдумывать. Стоит Старое того, чтоб вложить в него все наши деньги, думаю. Нет, не стоит. Только то имеет цену, чего мы достигли с помощью этого Старого. Ну ладно, а Новое стоит того, чтоб вложить в него все наши деньги без остатка? Согласен ты сделать ставку на то, что когда-то еще будет? Да, согласен! Если таким манером можно одолеть эту самую тоску, которая, того гляди, затолкает нас обратно на Землю, так я своими руками полью все наши деньги керосином и чиркну спичкой!»

«Дочь скульптора», Туве Янссон

Это книга о девочке Туве, дочери скульптора Виктора Янссона и художницы Сигне Хаммарстен-Янссон. Книга о ребенке, который начинает видеть мир вокруг себя. Мир не только родителей, но и других не всегда понятных ему взрослых, и отношения взрослых людей, которые он принимает на веру такими, какие они есть, не спрашивая, почему так. Видеть мир и природу сначала глазами родителей, а потом формировать свой собственный взгляд.

«Я иду через лес, нарисованный Ионом Бауэром. Он умел рисовать лес, а с тех пор, как художник утонул, никто больше не осмеливался его рисовать. А тех, кто осмеливается, мы с мамой презираем. Чтобы лес стал на рисунке достаточно большим, нельзя рисовать верхушки деревьев без всякого неба. Надо рисовать одни лишь прямые, очень толстые стволы, которые поднимаются ввысь. Земля — это мягкие холмы, что уходят все дальше и дальше и становятся все меньше и меньше, пока лес не покажется бесконечным. Камни тоже есть, но их не видно. Тысячу лет зарастали они мхом, и никто не потревожил его. Если ступишь ногой в мох один раз, то образуется глубокая дыра, которая не исчезает целую неделю. Если ступишь туда еще раз, твоя дыра останется навечно. Если в третий раз ступишь в мох, это смерть. В правильно нарисованном лесу все примерно одного и того же цвета: мох, стволы деревьев и ветки елей — все какое-то мягкое и серьезное. А иногда в лесной чаще мелькает посредине что-то серое, и бурое, и зеленое, но зелени очень мало. Если хочешь, сажаешь, например, в лес принцессу. Она всегда в белом и очень маленькая, и у нее длинные золотистые волосы. Ее лучше поместить в самом сердце лесной чащи или в золотом сечении. Когда Ион Бауэр умер, принцессы стали современными и любого цвета, какого только захочешь. Они стали просто обыкновенными, пышно разодетыми девочками»

Эта девочка видит творческий процесс изнутри, когда два самых близких ей человека — скульптор и художница — живут в раковине своей работы:

​​«А потом она уселась за большой полированный стол и принялась за работу. Мама убрала кружевную скатерть, разложила все свои иллюстрации и открыла бутылочку с тушью. Тогда я поднялась вверх по лестнице. Та трещала и скрипела,и издавала множество звуков, которые бывают у лестниц, когда целая семья ходит по ним долгие годы. Это хорошо, так и надо делать. Тут уж знаешь точно, какая ступенька трещит, а какая беззвучна, и на какую надо встать, если не хочешь, чтобы тебя услыхали. Единственное — эта лестница была не наша.Ею пользовалась совсем другая семья. Поэтому я считала эту лестницу жуткой»

«Стоптанные туфельки», братья Гримм

Когда мы читаем своим детям, даже тем, кто уже давным-давно может читать сам, мы все равно хоть иногда да читаем им сказки. Самые свои заветные, колдовские, уже потом, когда они подрастут, мы будем иронично цитировать им Проппа и его морфологию волшебной сказки, а пока… пока еще можно почитать про стоптанные туфельки:

«У одного короля было в семье двенадцать дочек, одна другой прекраснее. Все они спали вместе в одной большой комнате, где их кровати стояли рядом. А вечером, когда они ложились каждая в свою постель, король сам запирал дверь в комнату. Так он любил и берег своих дочерей. Когда же наутро он отпирал к ним дверь, то видел, что их туфельки стоптаны до дыр, и никто не мог ему объяснить, как это случилось»

Но мы-то знаем, что принцессы плясали до трех часов утра следующего дня, пока не протоптали все свои туфельки…

Всем уютных моментов во время чтения вместе с детьми, встречи с весной и стоптанных во время танцев туфелек!