По преданию, зрители лезли на сцену драться с актерами, но актеры давали отпор и продолжали играть. Так велико было в начале ХХ века возмущение общества, которому показали комедию, высмеивающую самые, прости господи, скрепы. «Удалой молодец, гордость Запада», к тому же, написана Сингом с большим вниманием к лингвистическим особенностям Ирландии, к Hiberno—English.

Конечно, в 2025-м Caitríona McLaughlin, несколько сезонов проработавшая в дублинском Abbey Theatre, отдаёт дань всем частям истории знаменитой пьесы. Режиссёр-интеллектуал, автор спектаклей не только в родной Ирландии (и оперных спектаклей в том числе), но и в Лондоне, в Нью-Йорке, McLaughlin тщательно работает с текстом произведения, очевидно, много внимания уделяя образам персонажей. Герои живут в острокомедийном «Удалом молодце» очень серьёзно: целый бастер-китоновский мир работает на то, чтобы по залу прокатился гул смешка или живая реакция. А еще она очень, очень скрупулёзно работает с акцентом. Вся актёрская команда, кажется, даже дышит на Hiberny — это не сыгранная деталь, а массивный столп, вокруг которого построено музейное здание всего спектакля.

Музейное — не в том смысле, что сцены и костюмы щедро пересыпаны шариками удушливо пахнущего нафталина. Нет, нафталина там вообще нет. Но есть монументальность, уважительное отношение к пьесе и университетская интеллектуальность.

Всё это обильно полито дождём — он то льёт, то перестаёт там, на арьерсцене, где-то разгорается или мрачнеет низкое жемчужное ирландское небо — от этой красоты прям дух захватывает. На фоне неба и дождя медленно двигаются музыканты: своеобычная ирландская скрипка и ещё странная труба, больше похожая на диджериду. То ли тин-вистл переродился (вот бы такую громадину Падди Малони в коллекцию!), то ли это иерихонская труба, рокочущая над грешным миром.

Вот в такой обстановке и играют комедию о том, как тщедушный доходяга стукнул озверевшего папу по башке, дал дёру и теперь мыкается по окрестным деревням и скрывается. При этом местные девицы так восхищаются его подвигом, что жаждут заполучить горе-героя. Пересказывать сюжет — во-первых, только портить. А во-вторых, пьеса такая известная в англоязычном мире, что, кажется, её содержание знакомо каждому школьнику.

Поэтому спектакль можно назвать идеальной «классической» постановкой, в которой важное место занимают актёрские работы.

Тут есть кинозвезда Nicola Coughlan (та самая, что играла леди Уислдаун в «Бриджертонах»). Обаяние и дивная притягательность — богоданные актёрские свойства Coughlan — здесь не исчезли, но преобразовались сообразно характеру. Хозяйка паба Пеггин — женщина хоть и молодая, но ухватистая, умелая и без иллюзий. Но почему же она так явственно очаровывается пришлым «молодым человеком» Кристи? Вовсе не потому, что он так уж хорош собой, а просто, что называется, «на новенького»: жизнь скучная, один день похож на другой, как пинта на пинту. И вдруг является совершенно невиданный персонаж.

А вот и вдова Куинн, которую играет Siobhán McSweeney. Поначалу кажется, что она делает свою роль острохарактерной, комедийной, но на самом деле специально сыгранной комедии нет. Вдова Куинн и вправду эксцентричная женщина. Она неприкрыто заманивает Кристи в душные объятия, и, кажется, вот-вот засосёт в свои жаркие недра. Он бежит от неё, как от самки богомола, как от извечного ужасного vagina dentata. Он вообще трусоват, этот Кристи. Но о нём чуть позже.

Интересно, что соперничество двух персонажей — вдовы Куинн и Пеггин — будто переходит в соперничество двух актрис. Во всяком случае, партнёрства между ними не видно: возможно, пока в ансамбле нет совершенной сыгранности. Это искромётное соперничество вызывает в памяти бессмертный роман Моэма «Театр». Кто из них кого переиграет? Кто кого переострит? Пере-будет-красивее? И вот в этом-то наэлектризованном пространстве существует несчастный, маленький, тщедушный Кристи. Именно таким своего персонажа играет Éanna Hardwicke. Конечно, никакой он не удалой и не молодец, не плейбой, а всего-навсего заблудший мальчонка. Ему вечно холодно, голодно, он прячется так, как прятался бы мультяшный мышонок, а вовсе не герой-любовник. Прячется ото всех: от мужчин, женщин, от отца.

На сцене — обстановка паба, очень небогатая. Несколько разномастных столов и стульев, небольшая барная стойка. Правда, в этом пабе есть камин и горит настоящий огонь, к которому герои поочерёдно бегают греться. Иногда к ним ужасно хочется присоединиться: очень уж уютно они это делают. По стенам висит много всякого барахла, и уж, конечно, оно обязательно будет использовано, как то чеховское ружьё, которое, если висит, то обязательно должно выстрелить. Бытовая нищеватая жизненная обстановка.

Но над всем этим висит небо — низкое, густое ирландское небо, которое постоянно меняет цвет, заливается дождём, вновь проясняется. Небо здесь — один из главных героев, возможно, самый главный. И, возможно, это образ той самой Ирландии, такой важной и для драматурга Синга, и для режиссёра-постановщика спектакля McLaughlin.

Но главное в этом «Удалом молодце» — не комедия, не взрывы зрительского хохота, не пикировки прекрасных, очарованных одним мужчиной женщин, а тоска. Непреходящая, вечная, неизбывная. Свинцовая! Она во всём: в завсегдатаях паба, которые так однообразно желают друг другу благословения, в непарных стульях, в пучках сухой травы, торчащих на авансцене. Даже в юных, прекрасных девах, собравшихся со всей деревни, которые всё лезут и лезут в огромные двери, чтоб хоть посмотреть на удалого молодца… Не будет здесь счастья. И покоя, и воли не будет тоже. А будут слёзы, смятение и горечь — даже если этот финал и можно назвать хэппи-эндом.