Ной Юваль Харари, опираясь на гипотезу приматолога Роберта Данбара о социальном груминге — взаимном вычёсывании шерсти, укреплявшем связи, — предположил, что, когда группы людей стали слишком большими и «чесать» друг друга стало невозможным, пение и танец заменили этот телесный контакт, создавая эмоциональную синхронизацию в племени. Музыка и ритуальные танцы были способом сплотить стаю до того, как появился язык.

Неандертальцы использовали предметы с акустическим эффектом задолго до появления первых примитивных музыкальных инструментов. Они создавали звуки, ритм камнями или костями и находили пространства, в которых звук откликался их ритуальным действиям. Почти во всех палеолитических пещерах, где находят наскальные рисунки, изображения чаще всего расположены в местах с особым эхом и резонансом. Каменные литофоны, раковины с отверстиями, кости животных с равномерными насечками (своего рода метроном) напрямую указывают, что музыкальное поведение становилось врождённым свойством социального животного. Кроме того, у раннего «человека разумного» уже тогда существовала гортань и подъязычная кость, позволяющие издавать артикулированный звук, был высоко развит слух, рассчитанный на восприятие музыкальных тонов, и активны зоны мозга, отвечающие за ритм и слуховую память.

Антрополог Иэн Морли и профессор Стивен Митен рассматривают происхождение музыки как глубинный, биологически укоренённый процесс, предшествующий языку и культуре. Митен ввёл понятие HMMM-коммуникации — целостной, мультимодальной, манипулятивной, музыкальной и миметической формы общения, в которой звук, жест и движение составляли единый язык до образования слов. А Морли, развивая эту тему, уверен, что музыкальность возникла не как внезапное изобретение, типа колеса, а как результат анатомической эволюции, когда тело стало первым инструментом и формой социального обмена. И именно из этой доязыковой музыкальной системы разошлись два потока: речь явилась инструментом передачи информации, а музыка — способом выражения коллективного чувства. Опираясь на их исследования, можно сказать, что музыка — не побочный эффект речи, а её прародительница, первичная форма связи через вибрацию и ритм.

Когда семьдесят тысяч лет назад случилась когнитивная революция, наши предки впервые научились воображать то, чего нет, и верить в общие истории. Чуть позже появились первые музыкальные инструменты: флейтам из костей стервятников и мамонта, найденным в пещере Холе-Фельс в Германии, около сорока пяти тысяч лет. Но до первых записей мифов потребовалось ещё сорок тысяч лет — меньше мига на космических часах, меньше, чем пауза между вдохом и выдохом у звезды.

Эпос о Гильгамеше — древнейшая из известных нам записей текста: ей порядка четырёх тысяч лет. Это история о человеке, который ищет бессмертие и не находит его. Изначально её пели — в шумерских храмах и на базарных площадях Урука и Ниппура, одних из первых городов человеческой цивилизации. В то же самое время миф начал звучать в Египте: жрецы сочиняли гимны Ра и Осирису, а для их исполнения появились арфы и систры, первые струнные и ударные инструменты. При этом музыка не украшала миф — она была самим мифом. В Индии веды передавались устно, прежде чем были записаны, и одной из четырёх вед была Самаведа — Веда Песен. Она почти полностью состоит из строф Ригведы, но они тонко переплетены с саманами, музыкальными мелодиями. Самаведа — первая систематическая запись музыкальной традиции человечества, ошибиться при её исполнении в тональности и высоте звука считалось искажением смысла и нарушением космического порядка. Вся индийская мифология начинается не со слова, а с первичного звука: Омммммм… Каждый раз, когда самолёт касается посадочной полосы, этот звук вырывается из моих лёгких.

Музыкальные рассказчики — не развлекательный класс, а прямая наследственность мифопоэтики. Аэды и рапсоды в Древней Греции, госаны в Персии, друиды и барды у кельтов, скальды в Скандинавии, трубадуры и менестрели в Европе, гусляры у славян, арабские хафизы и сэсены у башкортов — все они несли опыт, знание и традиции в песнях своих народов. Каждый народ имел песню, так или иначе вплетённую смыслом в общий миф человечества. Миф, в котором она так и не нашла физического бессмертия, но достигла его в памяти поколений, передающейся как цепочки ДНК.

Чем ближе к современности, тем дальше миф отходил от священных текстов. На смену богам в сказаниях пришли люди, а на смену тяжеловесным хоралам в храмах — лёгкие мотивы песенок о любви, дороге и возвращении домой. В них больше нет объяснения устройства Вселенной, для их понимания не нужны специальные знания — музыку достаточно чувствовать, она не требует веры и искусно вовлекает в соучастие. Прекрасная история, чтобы выжать максимальную прибыль.

За что бы мы ни взялись в истории человечества, двадцатый век перемолол это в жерновах маркетинга. И музыка — одно из самых ярких тому доказательств. Её научились тиражировать, упаковывать и продавать. Звук — уже не событие, он стал фоном. Успех музыканта измеряется не силой влияния, а количеством проданных копий или стримов. Музыку включают уже не для того, чтобы слушать: она — просто обслуживающий персонал повседневности в спортзале, в клубе, на корпоративе. Впрочем, как и религия.

Самое печальное не то, что музыку стали массово продавать, — её массово и производят. Раньше мы летали в Лондон за пластинками, часами зависали в музыкальных магазинах лишь для того, чтобы из хорошего выбрать лучшее. Сегодня же, чтобы найти хотя бы один алмаз для диджейского сета, приходится изрядно покопаться в куче навоза. Неудивительно, что теперь мою повседневность большую часть времени обслуживает тишина.

В ноябре прошлого года на платформу Deezer в среднем заливалось около пятидесяти тысяч новых треков каждый день, из которых треть была создана искусственным интеллектом. Многие из них даже попали в чарты Spotify и Billboard, успешно конкурируя с людьми. Но, согласитесь, сложно оставаться меломаном в современных реалиях поточного прослушивания, а музыкантам добраться до своего слушателя становится всё труднее и труднее. ИИ-музыка, производство которой развивается так же стремительно, как и эволюция самого искусственного интеллекта, — не плохая и не хорошая: у неё просто нет ответственности за формирование настоящего и будущего, как когда-то это делали, и делают сейчас, легендарные имена, обросшие собственными мифами.

Но нам всё равно необходимо взаимное вычёсывание шерсти. И именно этот первобытный инстинкт заставляет хотя бы иногда отключиться от стриминга, купить билет, доехать до другого города, отстоять большую очередь ради двух часов живого концерта с десятком, сотней или несколькими тысячами соплеменников, ненадолго вышедших из повседневности. Посещение концерта, или рэйва, или фестиваля — такой же ритуал, как собрание в пещере, в месте с лучшей акустикой.

Каждый раз, останавливаясь возле уличных музыкантов, я внимательно рассматриваю людей, которые нашли возможность вырваться из потока, поставили на паузу себя и время. Я вижу, что музыка объединяет, стирает социальные и расовые грани, уводит приматов от необходимости что-то делить, и уж тем более за это убивать. Представляю, как могли бы проходить заседания Совбеза ООН или переговоры лидеров стран здесь, на улице, перед бородатыми гитаристами в потёртых джинсах. Но это всего лишь фантазии, несостоявшийся личный миф о музыке, жить без которой практически невозможно.