Вы провели много времени в России…

Я впервые приехал в 1995 году и остался. Это было фантастическое время.  

Скрипач Роман Минц рассказал историю вашей встречи и сотрудничества в Москве. Это действительно похоже на судьбу.

Да, безусловно. Роман даже написал очень тёплый пост о том, как он ценит то, что я сделал 25–30 лет назад.

По сути, вы тогда сильно помогли фестивалю, верно? И множеству других начинаний.

Я был очень тесно связан со школой, которую он окончил, Гнесинской школой. Знал Михаила Хохлова, директора Гнесинки тех лет. Работая в банковской сфере, я постоянно искал способы привнести культуру внутрь институций, любых видов арта: и музыки, и изобразительного искусства. Сотрудничал не только с Хохловым, но и со студентами Суриковского училища. Так, когда я приобрёл здание для Citibank, то пригласил студентов выставить там свои картины.

Спустя годы, примерно через двенадцать лет, один из этих студентов пришёл ко мне в офис HSBC и сказал: «Благодаря тому, что вы тогда сделали, мы смогли создать крупнейшую коллекцию советского реализма в Америке». Меня это поразило. Ты делаешь что-то небольшое и теряешь из виду. А потом, спустя годы, понимаешь, насколько это было важно.

Я хотела бы задать вопрос об идентичности. Вы говорили, что ваше творчество исследует эту тему. Что такое идентичность?

Давайте сделаем шаг назад. Вся моя жизненная перспектива сформировалась из-за того, что с 23 лет я жил в разных странах. Я британец, вырос в Лондоне. Мой отец был иммигрантом из Южной Африки, а изначально — из Литвы. Он был евреем. Семья покинула Литву, переехала в Кейптаун, затем в Йоханнесбург, а позже — в Шотландию. Отец стал врачом и практиковал в Лондоне. Так что, по сути, мои корни — в Литве.

Не могу сказать, что сознательно их исследовал. Это просто часть моей ДНК. В 21 год я пришёл работать в Citibank в Лондоне, и с этого момента начались переезды. За 25 лет в Citibank мне приходилось жить, по-настоящему жить, в 11 странах: в Англии, Шотландии, Кении, Греции, Египте, Франции, Норвегии, Италии, России, Пуэрто-Рико и США. И в каждой стране мне было важно узнавать местных людей, понимать культуру изнутри.

В результате мой сын от первого брака — американец. Он вырос в Саг-Харборе, в Хэмптонсе. Но благодаря тому, что я жил в России и обещал возить его по всем странам, где жил сам, он стал гражданином мира. Сейчас он видеограф. Недавно был в Саудовской Аравии и уже летит в Сан-Франциско. Он унаследовал от меня, а я от своего отца, любовь к миру и искренний интерес к другим культурам и участию в них.

Имеет ли значение культурное происхождение танцовщика: Россия, Франция? Чувствуется ли это в движении?

Абсолютно нет. Одна из моих близких подруг Анна Туразашвили из Большого театра. Она грузинка, солистка, прекрасный человек и выдающаяся танцовщица. Я был в Перми, когда туда пригласили пятерых бразильских танцовщиков из Сан-Паулу. Они несколько лет проработали в театре, не говорили по-русски, но все понимали французскую балетную терминологию — это и был общий язык. Меня поразило, что танцовщики общаются не словами, а движением. Их коммуникация — не вербальная и не культурная, а телесная. Если и есть культурное различие, то, скорее, между классическим и современным танцем, а не между странами.

Как в вашу жизнь пришёл балет?

Всё началось с одного уик-энда в Перми. Меня пригласили прочитать лекцию — я почётный профессор Плехановского университета и ещё нескольких вузов. После лекции отвели в Пермский театр оперы и балета. Тогда я ещё не знал, что это прямой потомок Кировского балета, эвакуированного во время Второй мировой войны вместе с педагогами и студентами, с тем самым «ДНК» мастерства. У меня не было особого интереса к балету. Я не искал балет — он просто возник, и всё изменилось благодаря этому.

В тот уик-энд — это было 14 февраля 2015 года, кстати! — в тот же уик-энд я познакомился со своей будущей женой. Посмотрел спектакль, и с этого момента стал возвращаться каждые шесть недель. Читал лекции, а затем проводил по два-три дня внутри театра, по десять часов в день. Я фотографировал с десяти лет, но именно этот опыт дал импульс по-настоящему двигаться вперёд в фотографии.

Важен ли язык тела для вас как для фотографа? Как вы его изучали?

У меня не было танцевального бэкграунда. До Перми я ходил на балет раз в полгода. Но в тот интенсивный период часами просто наблюдал. Иногда даже не фотографировал — просто сидел и смотрел. Со временем начал понимать ритм этой среды: не музыкальный, а ритм повторения, исправлений, постепенного движения вперёд. Особенно интересно было наблюдать индивидуальные занятия солистов с педагогами. Движение выглядело идеальным, но педагог говорил: «Нет, это неправильно», — и показывал крошечную корректировку.

Сначала я вообще не видел разницы, но мне была близка сама философия. В то время я преподавал курс о «успешной неудаче» — о том, что развитие происходит через ошибки, а не через успех. Даже показывал видео балетных занятий управленцам, с которыми работал, чтобы продемонстрировать, как артисты принимают критику без сопротивления и становятся лучше.

Как вы думаете, у танцовщиков есть особый внутренний огонь? Такое состояние Гарсиа Лорка называл «дуэнде». Оно присуще только танцовщикам или всем, кто так или иначе связан с искусством?

Давайте говорить именно о танцовщиках. Посмотрите на их жизнь. Профессиональный артист балета работает шесть дней в неделю, одиннадцать месяцев в году. Их день начинается в 11 утра и заканчивается в 11 вечера — двенадцать часов в театре. Из ста студентов в профессию выходят пятеро. Каждый год минимум 30% учеников отчисляются. Ты начинаешь в семь лет и, возможно, к 17–18 попадаешь в кордебалет. Дальше — борьба за внимание, за возможность стать солистом. Это долгий, тяжёлый и непредсказуемый путь. Без страсти его невозможно пройти. И при этом танцовщики зарабатывают немного, уж точно недостаточно, чтобы оправдать такие усилия без внутренней любви к делу. Именно поэтому одну из своих выставок я назвал Dancer’s Soul — «Душа танцовщика». Эта страсть и есть то, что позволяет им выдерживать бесконечные часы репетиций.

Когда я смотрю на ваши фотографии, у меня в голове звучит музыка. Насколько музыка важна для вас?

Очень важна. И всегда была важна. Я много работал с музыкантами: фотографировал перкуссионистов, дирижёров, оркестры. Один из музыкантов с татуировками, которого вы видели на фотографиях, — Александр Цой, сын Виктора Цоя, участник группы Кино. Один из моих близких друзей в России — Илья Лагутенко из Мумий Тролля. Мы знакомы с 2004 года. Я был на 40–50 его концертах. Но если говорить о любимом — это классический балет: «Лебединое озеро», «Жизель», «Спящая красавица». Как только звучит увертюра и занавес ещё не поднялся, у меня мурашки. Это ощущение никогда не исчезает.

Расскажите, пожалуйста, о вашей технике.

Документальная съёмка ведётся при естественном освещении. Но постановочные работы требуют полностью тёмной студии. Свет в фотографии — это всё. Это и есть среда. Движение создаётся постоянным светом, множественные образы — с помощью стробоскопа. Иногда я комбинирую оба источника. Очень важно сказать: я не использую ИИ, в работах нет никакой искусственной дорисовки. Есть цветокоррекция и экспозиция, но в кадр ничего не добавляется. Всё, что вы видите, зафиксировано камерой. На один удачный кадр приходится десятки неудачных. Но этот удачный требует от танцовщика работы на вершине его мастерства. Именно это делало Россию для меня уникальной: доступ к исключительному таланту.

Как вы выстраиваете контакт с танцовщиками во время съёмки?

На первом этапе, в Перми, я вообще не взаимодействовал с артистами, просто фиксировал происходящее. Позже, когда начал создавать образы, диалог стал необходим. Я не могу показать движение физически — не танцор, поэтому описываю образ. Танцовщик выполняет движение, я тут же показываю снимок, и мы вместе его уточняем. Это визуальный диалог. Некоторые образы невозможно повторить, они требуют идеального баланса и синхронности. Такое под силу только выдающимся артистам. И в этом невероятная красота.

Какой совет вы дали бы людям, переезжающим в другую страну?

Нужно понимать, где ты оказался: не по карте, а культурно и исторически. Уважение начинается ещё до прилёта. Я часто вижу, как экспаты живут, не выходя из рамок собственной культуры. Но если ты входишь в чужой мир, должен быть открыт. Когда я переехал из Москвы на юг Франции, то был расстроен. Камера лежала без дела. Моя жена сказала: «Всё, так больше нельзя». Я вышел в город и за месяц сфотографировал 60 владельцев лавок. Этот проект позже стал выставкой в Ташкенте, в главной художественной галерее, при поддержке Французского посольства. Мне нравится мысль, что я смог перенести культуру одного места в другое. Интеграция невозможна без интереса, языка и общения с местными.