Сегодня Зоркий — один из сооснователей ARC Space в Лондоне, независимой междисциплинарной арт-площадки. ARC задуман как открытое пространство, где люди из разных культур, профессий и поколений смогут встречаться, обсуждать, сотрудничать и делать совместные проекты — от выставок и дискуссий до новых театральных форматов. Февральская афиша ARC — обширна и разнообразна.

Сколько у вас ушло сил и времени на то, чтобы собрать такую программу?

Мы начали серьезно заниматься проектом в октябре, и количество мероприятий растёт в геометрической прогрессии. Сколько на это ушло сил, не знаю. Директор школы, в которой я учился, говорил: «Не считайте ступеней, поднимаясь на небо».  

Изначально нас в проекте трое: Миша Томшинский, владелец этого помещения, его жена Вера и я. Для каждого из нас проект про что-то свое, и так даже интереснее. Для меня — это способ перепридумать себя. Когда началась война в 2022-м, я подумал, что если даже это не заставит нас внутренне поменяться, то уже ничего не заставит.

2022-й — такая точка в истории, после которой настало время задуматься об огромном количестве разных вещей: как мы живем, устроены, как хотим жить, что мы за люди вообще? И, думаю, сейчас самое время понять: что это за мир, который мы строим, как его строим и какие ценности нас объединяют?

Мне хотелось создать такое место, которое станет точкой встречи разных людей на основе общих человеческих ценностей. Людей, близких по гуманистическим взглядам, которые верят в то, что можно быть открытым миру. В то, что война — это плохо и свет победит тьму. Что человек может быть кем-то большем, чем ему кажется, и одиночество — его собственный выбор. Людей, понимающих, что часто нужно подойти к другому и сказать: «Привет, давай поболтаем!»

То есть это место, где встречаются в каком-то смысле свои?

Ни в коем случае! Мне важно, с одной стороны, собрать людей, которые нам близки. Но с другой — нельзя превращать это начинание в законсервированный баббл.

Очень часто сообщества формируются по принципу отсечения, особенно в Лондоне: оld money, Oxford. Мы же говорим, что в наше сообщество можно попасть: оно соединяет молодых и взрослых, англичан с кем угодно, поляков с русскими — на основе общих человеческих ценностей.

Для Миши, кстати, еще важно, чтобы площадка ARC Space стала точкой пересечения вселенных IT и гуманитарно-креативной. Есть ощущение, что случилось искусственное разделение, во многом созданное гуманитариями. Я проработал много лет в издательском доме «Афиша» (которую я очень люблю), и там был эдакий снобский принцип: если ты чего-то тут не понимаешь, то значит — немного дурак. «Как скажем, так и будет» — его слоган. Мне он казался, с одной стороны, обаятельным, а с другой стороны — унизительным, разделяющим.

Всегда есть два способа общения. Первый: если ты не понимаешь, значит, тупой. Второй: пойдем, я все покажу, там суперинтересно. И вот мне кажется, второй способ — лучше. Наше место посвящено творческому процессу. Оно независимое, не принадлежит никакой институции. Мы собираем суперразных личностей, объединяя людей с опытом и без опыта.

Например, сейчас в ARC Space проходит выставка Ромы Либерова Reflections: «A Poem Is as Real as a Utility Bill». Рома делает работы, посвященные исследованию отношений с городом. Нам важно, что куратор этой выставки — студентка UCL Miriam Kanner. Потому что она пришла, посмотрела на Ромины работы, а потом соединила их с другим Роминым проектом, и появились дополнительная глубина, свежий взгляд. То есть мы даем возможность молодым людям попробовать себя — и в этом есть жизнь.

Самая первая выставка, которую мы делали, — художницы Зои Ильиной — тоже была про это. Там кураторами выступали Мириам и Алиса Мисриханова, из Parsons. Мне кажется, что если мы хотим жить в каком-то новом мире, нужно каждый день создавать новые нейронные связи.

У нас на днях было мероприятие «Serving the People»: креативщики из разных стран встречаются, обсуждают, как они живут. И вот одним вечером американка, канадка, немка, китаянка и англичанин обсуждают Вторую мировую войну. Американка говорит: «Мы вам выиграли войну». Я отвечаю: «Нет, подождите. Есть нюанс!» И тут девочка из Китая добавляет: «Слушайте, но 15 миллионов китайцев погибли в этой войне!» — практически никто из собравшихся об этом не знал… Это был суперважный разговор.

То есть это место, где встречаются люди из разных культур, смотрят друг на друга, узнают?

Конечно. Русская культура очень привыкла существовать в режиме: «Сядьте, я вам сейчас буду про себя рассказывать: как страдаю, как мне плохо. Но делать с этим ничего не буду: а вы переживаете за меня, а помочь не сможете». Но оказывается, когда ты даешь пространство другому человеку, он может с тобой разговаривать. И рассказать, как он себя чувствует, что о тебе думает. Этот диалог очень важен. А после начала войны он стал еще более важен.

Я хочу сделать мероприятие, где Борис Гребенщиков и Том Йорк начнут слушать песни друг друга в зале с 50 зрителями. Мы еще и билеты не будем продавать.

А вот и элитарность. Вот начинается…

Нет, нет. Никакой элитарности! Кто первый встал, того и тапки. Я пока не знаю, как это сделать. Мы очень зашорены в вопросах, что может получиться, а что — нет. Ходим в этих бесконечных тоннелях одних и тех же мероприятий, на которые самим уже двадцать лет скучно ходить. Просто других не знаем. А давайте устроим вечер плохих танцев. А давайте играть в воображаемый цирк. А давайте сделаем занятия по истории уровня 7-го класса, потому что оказывается, я и многие мои друзья ничего об этом не знаем, просто стеснялись сказать всю жизнь. Ну или большие артисты читают сказки детям и взрослым, как мы уже делали.

Помню, в ковид, этот проект назывался «Сказки на дому»!

Мне позвонила ночью Мила Йовович и сказала: «Можно я по-русски у вас «Муху-Цокотуху» прочитаю?» Я тогда натурально упал со стула дома.

На самом деле не существует ограничений, все зависит только от нас. Я вырос в тот момент, очень короткий, когда Москва действительно оказалась центром культурной жизни страны. И группы, которые сейчас собирают стадионы, приезжали играть концерты в маленькие московские клубы. Это было интересное место. И это было время большой свободы. Я хочу снова его пережить, но на новых ценностных условиях. Да, тогда было круто, но мы мало думали о том, с каких ценностных позиций друг с другом разговаривали.

Но все были юны и счастливы.

Я никого не обвиняю. Но думаю, что мы — я лично! — в каком-то смысле несем за это ответственность. Тогда уже можно было понять, что демократия — это важно. Справедливый суд — важно. Важно, чтобы людей не насиловали милиционеры в тюрьмах. А нам было так весело, что мы все это пропустили. И сейчас есть уникальная возможность приложить свои таланты там, где есть для этого почва.

И второе. Советская система учила всех, что у нас свой особый путь, мы никому не нужны на Западе. А это чушь собачья! Есть вещи, которые мы умеем делать круто, и просто надо перестать этого стесняться. Наш опыт не надо засовывать в печку из-за того, что мы теперь живем не там.  

То есть любой человек может к вам прийти и сказать: «Василий, у меня есть проект»?

Так и происходит. Но мы хотим сейчас собрать борт людей, чьему вкусу мы доверяем, чтобы не было личного выбора. Когда-то я был креативным директором московской «Стрелки». И пытался превратить «Стрелку» в междисциплинарное, дискуссионное пространство, где владельцы галерей могли собраться и поговорить о своем бизнесе, или шестнадцать дизайнеров переругаться о будущем профессии. Я за то, чтобы обсуждать самые разные вопросы.

Да, к нам может прийти любой человек и сказать: «У меня есть проект». Дальше мы должны понять, потянем ли это, потому что ARC Space — маленькое место. А еще, входит ли это в нашу систему ценностей. И дальше, ну да, — брать и делать.

Вот, например, у нас 13 марта открывается выставка Димы Пантюшина. Это такой большой плакатист, который сам до сих пор не осознает масштаб собственного таланта. Он много сделал для культурного пространства России в десятые годы: «Солянка», «Энтузиаст», «ТОТО», «Круглый шар», «Новая Голландия». А как плакатист проложил удивительный мост между Родченко и советской плакатной традицией, объединив ее с восточноевропейской, а также с итальянским плакатом! Никто до сих пор не осмысливал, насколько он — важная культурная фигура.

Вы говорите про диалог. В феврале у вас будет спектакль в форме беседы «Ночной разговор».

Это сценарий фильма, который я написал в 2021 году, еще до начала войны. Два человека — московская актриса и человек, делающий ивенты — оказываются на кухне у девочки, которая уже 20 лет живет в Берлине. И они начинают беседовать о базовых, жизнеопределяющих вещах. Те двое считают себя очень либеральными, но оказывается, что о чем бы они ни начинали говорить с берлинской девушкой, между ними — пропасть. Они начинают обсуждать все подряд. Можно ли бить детей? Можно ли ходить в Hugo Boss, если Hugo Boss производил нацистскую форму? Можно ли смеяться над инвалидами? Они начинают спорить, и за этим раскрывается очень большая история, контекст жизни каждого из них и большой пласт серьезных переживаний.

Здесь, в пространстве ARC, мы проведем читку, в которой зрители окажутся внутри кино. Три артиста — я, Алиса Хазанова и Мария Большова — разыграют сценарий, который одновременно выводит на экран оператор. Вы можете смотреть спектакль или уже готовое кино.

В каком-то смысле это спектакль о причинах войны, о том, что было смыто за секунду утром 24 февраля. Я не знаю, какие мысли появились в голове у человека, работавшего на заводе во Владивостоке, но знаю, что произошло со мной — либеральным интеллигентом из Москвы с хорошей зарплатой, живущим в центре, ходившим на мероприятия, сидевшим за одним столом с условными Кириллом Серебренниковым, Ксенией Собчак, Антоном Красовским и Вячеславом Володиным. Мы же все здоровались друг с другом, все «ручкались». И вот сейчас я пытаюсь понять свою меру ответственности. Конечно, не я начал войну. Но при этом, как человек медийный, все равно несу какую-то степень ответственности. Это сложный этический вопрос.

Мы будем сейчас проводить дебаты — это, кстати, британская инициатива! — на тему, должны ли люди нести ответственность за действия своей страны? Британцы несут ответственность за арабо-палестинский и израильский конфликт? Американцы несут ответственность за Ирак, Иран, Сирию, Ливию и так далее? А русские несут? А если палестинцы не несут ответственность за Хамас, то почему у русских карточки отключены? Хотите об этом поговорить в Британии в 2026-м? Это такой ядерный разговор. Но хороший, важный и очень сложный, который вообще-то клево вести — и не бояться.

Это был мой вопрос — про «не бояться»…

Ну мы уже побоялись. Хватит. Мы уехали из страны, где всего нужно бояться. Может быть, оказались в такой ситуации отчасти из-за соцсетей, когда возможность разговаривать с другим человеком, не считая, что он идиот, исчезает? Мы так поляризованы, что любое мнение, не совпадающее с нашим, не заслуживает внимания. Это пропагандистский прием: все так сложно в мире, что и обсуждать не стоит. Но это и есть начало разговора.

Мы недавно сделали такой проект: взяли одну песню, перевели ее на восемь языков и записали в восьми разных странах с восемью разными музыкантами. Интересно, как смена языка поменяла настроение и смыслы. Это такое большое поле для исследований: как бы нам научиться разговаривать друг с другом?

Мне всегда казалось, что музыкант — это человек, который органически не приемлет войну. Вы потеряли друзей, близких людей, когда уехали, когда увидели несовпадение взглядов?

Вообще идея спрашивать музыкантов или актеров, что они думают о жизни, кажется мне несколько ошибочной, если не сказать — самонадеянной. Большая часть музыкантов, которых я знаю, и актеры, за редким исключением, варятся в своей профессии. Для того, чтобы рассказывать о жизни, нужно жить жизнь. А когда ты четыре года с утра до вечера сидишь в театре, до шести утра читаешь книжки, то не становишься великим мыслителем — остаешься артистом. Это не значит, что все артисты тупые. Но спрашивать артиста о том, что он думает о жизни, мне кажется, некорректно.

А мы почему-то все время смотрим бесконечные интервью Актеров, Музыкантов, Художников. Давайте спрашивать людей, чья работа — думать. Артисты не объяснят нам, как жить. Да и в целом может уже пора перестать всех спрашивать и самим подумать.

У меня был классный опыт в Каннах в мае прошлого года. Там проходил мастер-класс Роберта де Ниро, и его постоянно спрашивали: как мы докатились до того, что происходит в мире? И он отвечал одно и то же: «Я не знаю, я — актер! Спросите меня, как я играю. А про жизнь у меня, если и есть какие-то соображения, то они не ценнее ваших!»

Думаю, что разделение на уехавших и оставшихся — искусственно. Я уехал, просто потому что мне повезло, была такая возможность. У кого-то ее нет. Я скорее делю людей по взглядам.

На самом деле, в том московском угаре, где было все супер, где было много денег, мы просто не обсуждали многие темы. И теперь я вдруг осознал: оказывается, есть огромное количество людей, тем более музыкантов, которые с жаром поддерживают происходящее, и это, конечно, гигантское разочарование. Есть те, кому страшно — их можно понять. Только когда я уехал из России, стало ясно, насколько какие-то вещи были травматичными: страх быть арестованным, страх неуправляемой власти. Ведь никогда не знаешь, если посадят в кутузку, что с тобой там сделают?

Я потерял много друзей из-за украинской войны. Но удивительным образом переругался со значительно большим количеством людей из-за Израиля. Когда читаю посты своих правых друзей, хочется застрелиться, и когда читаю посты левых друзей, хочется застрелиться. Какое-то ощущение, что все «поехали». Все это сделало меня, наверное, более центристским, потому что и те, и другие пугают одинаково. Поэтому то, что я хочу делать в ARC, связано со здравым смыслом: давайте разговаривать. Мы взрослые люди и можем модерировать чужие эмоции.

А правда, кто будет модерировать такие разговоры? Они же очень «ядерные», как вы сказали.

Когда началась война в Украине, многие стали говорить: зачем пытаться общаться сейчас с украинцами, они нас не услышат, не поймут. Я отвечал, что хочу. Но при этом странно при встрече говорить человеку, на чей дом ракета прилетела: «Мне так грустно, так больно за тебя, я ночами не сплю, страдаю». Ему от этого ни холодно, ни жарко — у него дома нет больше. Но если говоришь: «Как дела, расскажи, что у тебя происходит?» — то выясняешь, что для огромного количества людей из Украины оказалось невероятно важным, чтобы человек, родившийся в России, понял, как у них дела. Иногда вскипают боль, гнев, злость, но дальше вы выстраиваете невероятные крепкие отношения.

За четыре года войны у меня появилось больше друзей из Беларуси, Украины и других стран, страдавших от советского прошлого, чем из моей родной страны. Потому что надо уметь слушать друг друга, чувствовать боль и быть готовым к ней. При этом не надо сжигать свой паспорт и делать вид, что ты не родился в России. Наоборот!

Сейчас в Париже с канадским музыкантом Патриком Уотсоном мы два часа обсуждали, почему русская музыка так и не стала популярной, не вышла из своего локального пузыря. И он говорит: «У вас, русских, одна проблема: вы не опираетесь на собственное наследие. Вместо того, чтобы послушать своих Стравинского и Шостаковича, вы все время пытаетесь делать английскую музыку. А английская музыка, в свою очередь, все берет у Стравинского и Шостаковича, как твой любимый Radiohead».

И вот это мне супер интересно. Почему песня Селин Дион All By Myself — это Второй концерт Рахманинова, а у меня нет такой песни? И почему мы этим не пользуемся, ничего не знаем о своих народных песнях? Давайте поисследуем его, это пространство: стык, место склейки. И как-то попробуем все это пересобрать в голове, понять, что важно, что нет, что оставить, а с чем навсегда попрощаться.

Мы начали с выставки Романа Либерова о взаимоотношениях с городом. Какие у вас взаимоотношения с Лондоном?

Есть очень крутое видео, где сэр Иэн Маккеллен рассказывает, почему любит Манчестер. Оказывается, потому что водители такси там говорят: «Hello love, how are you love» — и он чувствует себя дома. В первый раз я оказался в Англии под Рождество: все были в новогодних свитерах в аэропорту, пели песни. Я подумал тогда: хороший город!

В целом, все важное в жизни, во всяком случае моей, начинается с любви: она как-то случилась сама собой, и я почувствовал себя на своем месте. И это, конечно, мощное чувство, когда ты понимаешь, что все цитаты, фильмы, книжки, музыка — они вот здесь, на соседних с тобой улицах.

Мы как-то с Борисом Борисовичем Гребенщиковым об этом разговаривали, и он рассказал, что в 1980-е приехал в Лондон впервые и тоже почувствовал, что это его место. Меня часто спрашивают о том, что такое креативность (хотя мне самому это слово не очень нравится)? Но думаю, что в целом это смесь нескольких вещей: неподдельного интереса и любви к жизни, желания что-то постоянно узнавать, делиться этим и умения играть. Не в смысле, что вся жизнь — игра, но можно делать все вокруг чуть более необычным и интересным. Это важное чувство, которое надо в себе беречь.