Признаюсь, большую часть текстов я начинал писать на высоте 33 000 футов, но всегда дописывал на земле, в транзитных зонах и, как правило, благодаря задержанным рейсам. Любой «человек из самолёта» рано или поздно становится «человеком-стыковкой»: кто в бизнес-зале на мягком кресле с бесплатным игристым, а кто на холодном полу у розетки, с водой по десять фунтов за пять глотков. И каждый из нас, независимо от статуса, в момент ожидания следующего рейса оказывается в лиминальном пространстве. Современные залы ожидания в аэропортах, пожалуй, их самая точная реализация.

В 1909 году, когда коммерческая авиация ещё не была развита, Арнольд Ван Геннеп в своей книге «Обряды перехода» отметил, что во многих культурах инициация имеет три фазы. Первая из них — сепарация, символический выход из прежнего состояния. Прощание с родительским домом перед свадьбой, уход из деревни перед войной, регистрация багажа перед перелётом. От чего-то надо отказаться в любом случае. Вторая — та самая лиминальность, в которой я сейчас и нахожусь в аэропорту Стамбула, — состояние «ни то, ни сё», время вылета следующего рейса болтается между «задержкой» и «ожиданием посадки». И третья — реинкорпорация, когда ты оказываешься там, куда стремился, и тебя принимают в этом новом обличии. В качестве жены, героя войны, пассажира, который прошёл паспортный контроль, получил багаж и вышел на стоянку к встречающему с твоим именем на табличке.

Однако современный мир, за исключением авиакомпаний, не терпит лиминальности. Он всегда предлагает удобные для него устоявшиеся статусы: «женат» и «разведён», «работает», «безработный» — продолжать можно до бесконечности. Современный мир не может принять «ничейность» лиминальной персоны, требует от нас определённости, как банки — стабильной кредитной истории. Но реальность такова, что большая часть людей находится в состоянии перманентного перехода. И при этом всячески пытается доказать свою состоятельность перед неизвестно кем написанными правилами.

Человек после развода уже не супруг, кольца на пальце нет, но привычка готовить завтрак на двоих осталась. Выпускник университета наизусть знает свою дипломную работу, но применить знания в реальной ситуации не может. Сто с лишним лет назад Ван Геннеп писал об обрядах с ясным началом и концом и не мог предположить, что современный мир чаще всего обрывает обряд на второй фазе и полностью забывает о третьей. Прежние культуры не стеснялись лиминальности, а наоборот, окружали её ритуалами и поддержкой общины. Может быть, поэтому транзитные зоны сейчас стали чем-то естественно необходимым, а задержки рейсов — возможностью хоть немного побыть в состоянии, когда ты никому не принадлежишь. Интересный парадокс: место, максимально требующее определённости в виде расписания вылетов, посадочных талонов и концентрации внимания пассажира, вдруг оказалось пространством максимальной неопределённости.

С одной стороны, переход даёт нам свободу, точнее, некое чувство свободности. А с другой — горькое ощущение отложенной до момента посадки жизни. Это состояние держит в нас два начала: неожиданное облегчение от паузы, возникшей в суете перемещения, и злость за внезапно потерянные сутки. И, как правило, доминирует именно злость. Но в какой момент у нас вдруг появилась эта нетерпеливость и нетерпение к сложившимся обстоятельствам? Когда мы забыли, что повседневности нужно время, чтобы догнать случившееся?

Слишком много вопросов. Слишком много лиминальности. Слишком много аэропорта, за стенами которого есть настоящий Стамбул. Выйду ненадолго, ведь у этого города свои, особые отношения со временем.

Здесь придумали Gurubi Saat — отсчёт времени новых суток с момента заката. Такси везёт меня в Айя-Софию. Там рядом с храмом почти двести лет назад построили для времени дом — муваккитхане, и здесь работали хранители времени — муваккиты. У них уточняли часы и минуты владельцы карманных хронометров, сверялось время работы государственных учреждений и пароходных компаний. Муваккиты учили людей не спешить, учили точности.

Традиция Gurubi Saat существовала не только в Стамбуле. В Сараево на часовой башне возле мечети Гази Хусрев-бега закат соответствует 12:00, за настройкой часов следит мувекит, а сам механизм привезён из Лондона в 1875 году. В самом же Лондоне была женщина, которая носила точное время в сумочке. Рут Бельвиль раз в неделю приезжала в Гринвичскую обсерваторию с карманным хронометром «Арнольд» XVIII века, сверяла его с эталонными часами, после чего обходила клиентов, которые платили ей за возможность сверить свои. Она пережила появление телеграфа и конкуренцию компаний, передающих сигналы точного времени.

Сегодня точное время доставляют без посредников на экране любого телефона в любой точке мира. Даже на табло аэропортов оно течёт исправно, чего не скажешь о времени вылета рейсов. Уведомление о начале посадки мне пришло, когда я стоял на Галатском мосту и ел балык-экмек. Вместе с уведомлением пришло понимание: я не успею на свой рейс и невольно задержусь в личном лиминальном пространстве. С большим удовольствием! Наслаждаюсь видом солнца, скользящего по крышам Фатиха. Слева темнеет Сулеймание, а следы паромов ломают отражение неба на воде Золотого Рога. Наступает время alacakaranlık — неопределённость между закатом и наступлением ночи, сумерки.

И это уже не лиминальное пространство — это лиминальное состояние, в котором находится весь наш мир сейчас. Тот мир, который требует от нас определённости, но никак не может дать этой самой определённости нам, восьми миллиардам человек, застрявшим в транзитной зоне. Мы все в ожидании реинкорпорации — состояния, когда после долгой задержки приземлимся в точке назначения, выйдем из аэропорта, и нас встретит улыбающееся лицо человека с табличкой, на которой будет написано наше имя: МИР.

Этого, увы, не случится. Пилоты нашего самолёта давно потеряли ориентиры. Они продолжают делить небо, а из динамиков утверждают, что полёт проходит нормально, только пристегните ремни безопасности. И каким бы оптимистом я ни был, после сумерек всегда наступает тёмная ночь.

Но есть ещё время şafak, когда солнца пока не видно, но надежда уже есть. Здесь, на Галатском мосту, в моём лиминальном состоянии, очень хочется увидеть gün doğumu — рассвет, восход цивилизации над идеей своего собственного уничтожения. Здесь я дописываю текст, здесь у меня вторая фаза инициации, и здесь я хочу, чтобы мы все пришли к третьей.

А пока на горизонте только третья мировая. Только война. Только ночь.