Fight the Power — не новый, но впервые показанный публике проект?

Этот проект я создавал в Лондоне в 2021 году. Мы планировали показ на 2022-й, но вместе с моим продюсером Сашей Маркво решили, что в изменившемся контексте это неуместно. Тем не менее серия оказалась успешной: большая часть работ ушла в частные коллекции. Сейчас, выставляясь в Arc Space, я получил отличную возможность собрать всё воедино и критически посмотреть на то, что начиналось пять лет назад. И я очень благодарен Васе Зоркому за предложение сделать этот проект в «Арке».

Каким было первое впечатление?

На выставке я наконец оценил объекты свежим, отстранённым взглядом. Работы мне очень нравятся. Я всегда добивался того, чтобы мои объекты были качественными и несли в себе сильное, осмысленное высказывание. Здесь это удалось. Но время изменилось: я успел поменять несколько стран, посмотрел на мир, и сегодня фокус моих интересов сместился. Сейчас вокруг совершенно другие вызовы, хотя тему самого проекта считаю до сих пор актуальной.

Тема связана со звездами соцсетей, торговыми марками, социальными медиа, социальным разрывом. Нероссийская тема!

У меня был выбор, и я решил сделать то, что действительно кажется мне важным: уйти от локальных тем и заговорить о глобальной проблеме. Хотелось создать международный проект и обратиться к общечеловеческим вызовам, и считаю, что это удалось.

Может ли образ конкретного человека использоваться в социальных сетях для рекламы — можно ли его объективизировать? Выставка посвящена трагической судьбе молодых американских хип-хоп-исполнителей, чьи жизни оборвались слишком рано, ровно в возрасте двадцати — двадцати одного года. Многие знают «Клуб 27», но этот проект я назвал «20:21» именно по возрасту, в котором они погибли. Это история таких музыкантов, как Lil Peep, XXXTentacion, Pop Smoke, Juice WRLD и Jimmy Wopo. Они читали эмоционально заряженную поэзию, делились со слушателями личными драмами, транслировали взгляды на социально значимые события и фактически стали голосом своего времени.

Целое поколение людей выросло в социальных сетях под воздействием рекламы и алгоритмов, а это формирует сознание современного человека. Все мы становимся покупателями, в конечном итоге — жертвами маркетинга, рекламы. Образы известных артистов использовали крупные модные бренды, а сами они в итоге сталкивались с уличным насилием, депрессией и одиночеством. Это происходило на фоне событий, которые в дальнейшем привели к возникновению движения BLM, но для артистов всё обернулось настоящей трагедией.

В этой серии я смешиваю в одном коктейле модные бренды, социальные медиа, хип-хоп и смерть. Возможно, ещё вернусь к проекту, и в таком случае хотел бы показать его в США на большой, серьёзной площадке. Соединённые Штаты — то место, где действительно необходимо это сделать. Но пока меня волнуют новые вызовы и новые проекты.

Проект в Кишинёве и новые горизонты… Это о предстоящей выставке?

В том числе. Около года я готовлю проект для Национального художественного музея Молдовы. Впервые я побывал в Кишинёве по приглашению Фонда культурных инициатив ALT республики. Моей задачей было погрузиться в местный контекст и посмотреть глазами художника на происходящие там процессы. Молдова — молодая, динамичная страна с прекрасными европейскими перспективами, но и со своими внутренними проблемами.

Важным событием для меня стало знакомство с директором музея Тудором Збырней. Он настоящий музейный директор: невероятно образованный, современно мыслящий человек. Мы быстро нашли общий язык, и он предложил сделать проект для музея. Фонд поддержал эту инициативу. Для меня это большая честь: серьёзная институция, великолепное здание девятнадцатого века в самом центре города с прекрасной коллекцией мирового искусства.

Последний год я работаю над этой выставкой, стараясь найти баланс между прежними сериями и совершенно новыми работами, в которых использую новые техники и материалы. Из прошлых проектов будет представлен «Крик». В то же время в экспозиции будет очень много концептуальных отсылок к другим авторам: я часто строю диалог с историей искусства. Например, отсылки к Казимиру Малевичу, Жан-Мишелю Баскии, Джеффу Кунсу, Ону Каваре и другим. Это будут работы, использующие формальные референсы, но несущие абсолютно новый смысл. Это важная, знаковая для меня выставка, которая, надеюсь, окажется программной. Хочется работать на международной сцене: например, сейчас мы ведем переговоры с Кириллом Серебренниковым, чтобы в дальнейшем показать этот проект в европейских столицах.

А в самом Кишинёве будут ваши работы?

Вопрос открыт, и идеи есть. Сейчас в городе реализуется проект переустройства мемориала на месте массового расстрела евреев. В своём искусстве я регулярно обращаюсь к теме Холокоста: это очень личная тема. И надеюсь, у меня будет возможность сделать значимый проект, посвящённый катастрофе, который органично включится в мемориальный комплекс.

Вы прицельно шли учиться на обработку металла в Академию имени Штиглица?

Выставочное пространство нашего отделения настолько впечатлило, что я сразу понял: это моё. Мы занимались проектированием архитектурного металла, чертили фасады, проходили мощную производственную практику и создавали объекты своими руками. Всё это заложило серьёзную базу для сегодняшней работы.

К ремеслу я добавил концептуальное видение. Нас учили рисовать решётки в натуральную величину на бумаге: получалась масштабная графика, где металл подчинялся рисунку. Этот графический приём я применяю и сейчас, что для современного искусства весьма необычно.

Почему?

В институте вообще не учили заниматься современным искусством, это было классическое, академическое образование. Когда после войны, в конце сороковых, создавалась кафедра, перед ней стояли другие задачи: выпускники должны были делать монументальные проекты, например, оформлять станции метро и дворцы. Потом, когда произошла Перестройка, спрос сформировал рынок частных особняков, появилась коммерческая архитектура и реставрация. Но всё это никак не было связано с актуальным искусством.

Я очень благодарен Академии Штиглица: уже в Европе увидел, какое у нас было конкурентное образование. Нас учили работать с материалами, очень профессионально учили рисовать. Но большая проблема в том, что многие талантливые ребята заканчивали учёбу просто ремесленниками: система выпускала именно их.

​Сам долгое время после Академии — около восьми лет — перестраивался, чтобы найти свой путь. Представьте, на всю страну было всего восемь выпускников в год! В нас вкладывали огромный объём знаний, которым нужно пользоваться, но как именно — ты сразу не понимаешь. Я часто говорю в интервью, что находка с арматурой пришла через графику и опыт работы с архитектурой. Я понял, что этот материал сам по себе концептуален и несёт множество дополнительных смыслов. Оказалось, что так я выработал собственный, самостоятельный и сильный язык.

Вы начали с политических символов?

Мой старт произошёл десять лет назад, в 2016 году. Карьера развивалась стремительно: полгода до первой музейной выставки в Русском музее, год до выставки в Saatchi Gallery и три года от старта до лучшей галереи России «Триумф». Я работал на стыке галерейного искусства и стрит-арта, у меня была отличная команда и колоссальный опыт работы в собственной мастерской, где мы занимались сложными заказами, в том числе для больших государственных музеев, а также реставрацией.

И вы ушли в чистый арт, бросив успешное дело?

В 2015 году понял: бизнес развивается, но как художник я не развиваюсь. Всю жизнь у меня было ощущение, что должен что-то сделать, что искусство и создание новых смыслов — это и есть цель, смысл моей жизни. И поэтому в 2016 году резко изменил свою жизнь: прекратил прежнюю деятельность и полностью ушёл в творчество. Мне повезло: была финансовая возможность и была мастерская.

Почему политика стала темой ваших высказываний?

Я очень политизированный человек, с детства любил смотреть новости. Застал излёт советской эпохи: был в числе последних пионеров, меня приняли в горкоме партии города Волхова в 1991 году. Очень хорошо помню ГКЧП — мне тогда было десять лет. Я носил пионерский значок, красный галстук и синий школьный костюм. Впоследствии сделал несколько стрит-арт-работ о несостоявшихся надеждах на свободу.

В 1990-е годы моя семья жила в небольшом городе Волхове Ленинградской области. Это было жёсткое время борьбы за выживание. Дети были предоставлены сами себе, и многие мои сверстники погибли, ушли в криминал или наркоманию. Фактически из того поколения уцелели лишь те, кто вовремя взялся за голову. Город маленький, криминальных историй хватало. Несмотря на благополучную семью, я рос на улице.

Как вы избежали самого ужасного?

Сработало чувство самосохранения. Я понимал уже тогда, что есть вещи, которые делать нельзя. Когда подростки из моей компании перешли черту и во время ограбления лишили человека жизни, я чётко осознал, что этот путь ведёт в тупик и полностью порвал с этой средой. Благодаря лидерским качествам смог повлиять на круг общения и вытащить близких друзей: мы поступили в разные вузы и состоялись в жизни. Но тот период оставил глубокий след.

Думаю, моя работа с арматурой, вся эстетика идёт оттуда. Это был главный, повсеместно используемый тогда материал: металлические прутья возили в багажниках, из них строили заборы, решётки на окна и кладбищенские ограды. Для человека, жившего в постсоветском пространстве, этот материал транслирует понятные, базовые смыслы.

Помню вашу работу «Рука Бога». Какую роль играет цвет в работе с арматурой?

Я работаю с символами, поэтому использую чистые, сигнальные цвета как в дорожных знаках. Цвет — это функция. Красный поток от «Десницы Бога» до земли — цвет крови, символ катастрофы. Синее облако над ним — сакральная, божественная лазурь.

В объекте важно всё: масштаб, цвет, размер ячеек, форма, структура, диаметр прута. Иногда я меняю арматуру на трубу, чтобы облегчить конструкцию. Но когда металл собран плотно, это создаёт мощное психологическое давление. Американский герб, например, представленный на выставке Fight the Power, при небольшом размере ощущается зрителями как самая тяжёлая работа — не только по весу, но и по содержанию. Там как раз всё очень плотно собрано, что вызывает у людей сильное напряжение. При осмотре моих работ Энтони Гормли сказал: «Ты должен понимать, какое колоссальное влияние твои работы оказывают на человека. Но важно дозировать: в этом искусстве концентрируется очень сильное психологическое воздействие на людей».

Существует ли ответственность художника перед зрителем? Помню оглушительное впечатление от работы «Чемодан».

Один из коллег как-то заметил, что чемодан — это как бы мы все, перемещённые лица, как тюрьма, которую мы возим за собой. И созданный мной образ очень точно передаёт это состояние. Мы, уехавшие, хоть и живём в разных европейских странах, всё равно до сих пор внутренне несвободны. И я несвободен. «Чемодан» попал в этот общечеловеческий нерв эмиграции.

​Это отражение весны 2022 года, атмосферы полного отчаяния. Помню женщин из Украины, которых встретил в Израиле, в Министерстве абсорбции. Одна из них, рыдая, кричала: «У меня ничего нет, этот чемодан — вся моя жизнь, больше ничего не осталось!» Это история о тяжёлом выборе: что взять с собой, укладывая тот самый единственный чемодан, — семейные реликвии или просто вещи, необходимые для выживания. Сам я несколько лет провёл в дороге, два года не жил нигде постоянно, работая над проектами в разных странах. Это огромный стресс для нас с женой. Даже не имея дома, мы покупали чашки и тарелки, которые толком некуда было складывать при переездах, — просто ради ощущения нормальности.

​Что касается ответственности, люди периодически взывают к моей совести. Спрашивали, как я могу делать высказывание на тему смерти стольких людей в проекте к 11 сентября. Там были две башни в обратной перспективе — взгляд Бога на катастрофу. Это была выставка о религии, о том, что она может не только объединять, но и разъединять. Спрашивали о «Крике» на мосту Немцова. Но волонтёры приняли и сохранили эту работу.

Это о силе воздействия… Но ответственность?

«Искусство не убивает, но может ранить», — так я сказал в своём первом интервью для London Cult год назад. Есть темы, к которым я отношусь очень деликатно. Например, всё, что связано с религией: понимаю, что здесь легко задеть людей.

​В целом я против любых запретов и искусственных ограничений. Иногда жизнь художника очень коротка, как и у героев моей выставки. Как можно не воплощать идеи? Иначе ты рискуешь никогда их не реализовать.

Вообще, отношение к искусству — главный показатель для любого государства. По нему сразу видно, есть ли в стране демократия и свобода. Живя в Финляндии, могу сказать: это абсолютно свободная страна. В Британии тоже могу открыто делать то, что меня волнует, и это важный критерий.

​Но добавлю: сейчас мне меньше хочется анализировать прошлое. Начал новую жизнь. Мне очень нравится Финляндия, о ней и для неё сейчас зреет новый проект. У меня началось крупное партнёрство: стал амбассадором компании Kemppi — мирового лидера в области сварочных технологий. Они предоставили моей студии самое современное оборудование. Точно так же меня поддержала ещё одна финская компания, Umetalli, производитель столов для сборки сварочных конструкций. В Финляндии я могу быть таким, какой есть. Вступил в ассоциацию художников. Здесь потрясающие программы, паблик-арт-проекты и конкурсы для авторов. О таком будущем хочется думать и говорить.

Кажется, сварка, с одной стороны, такая средневековая магия, связанная с кузнечеством. А с другой — совершенно технологичная штука…

Ну да, в сварке и ковке есть магия. На самом деле кузнецы во всех мифах всегда были богами: Гефест, Сварог, Сеппо Ильмаринен в финском эпосе. Конечно, это чудо: огонь, из которого рождается предмет быта или оружие. Кузнец всегда был одним из главных, уважаемых людей, но в то же время его ассоциировали с чем-то мистическим, а дом его часто стоял на отшибе — конечно, по причине пожарной безопасности, но тем не менее! Люди обходили его стороной, потому что не понимали, как он работает. Бытовало даже мнение о связях с нечистой силой.

​Огонь вообще и всё, что из него рождается, с детства вызывали у меня восторг. Сейчас начал осваивать сварку алюминия — это изумительно. Современная сварка — тонкий, управляемый процесс, который можно использовать как полноценный художественный инструмент, буквально как кисть. И, глядя на результат, порой думаешь: сам ли я это сделал или был просто проводником?

Фотографии предоставлены художником.