Английский перевод пьесы Happy Families сделала Sara Jolly, лондонская переводчица русской литературы и документалист. В её профессиональной биографии — переводы рассказов Тэффи для сборника Other Worlds: Peasants, Pilgrims, Spirits, Saints (2021), а также работа совместно с Борисом Дралюком над англоязычным изданием воспоминаний искусствоведа и советского диссидента Игоря Голомштока A Ransomed Dissident: A Life in Art Under the Soviets. Джолли работала и в документальном кино, в частности над сериалом BBC The Second Russian Revolution, посвящённым перестройке. По словам Натальи Рубцовой, глубокое знание переводчицей советского и постсоветского контекста оказалось особенно важным для пьесы, действие которой берёт начало в девяностые годы. Главным результатом совместной работы драматурга и переводчика стал живой английский текст, естественно воспринимаемый британской аудиторией.

Продюсер читки Аня Виллер объясняет свой интерес к пьесе именно отсутствием готовой сценической репутации: раньше она работала преимущественно с классикой и признанными авторами, а здесь встретилась с новым текстом — такие в британской театральной среде называют new writing. По словам Виллер, «герои чаще рассказывают о событиях, чем проживают их перед нами». Форма требует не столько игры, сколько точного решения: как показать эту вербатимную, то есть принципиально документальную, историю.

С первой сцены Рубцова задаёт жёсткую рамку: место действия — судебное заседание. Суду положено исследовать обстоятельства, взвешивать доказательства, определять порядок общения родителей с ребёнком. Однако в Happy Families юридическая процедура становится ещё и рамкой бесконечной ретроспекции: кто кого любил, кто кому изменил, кто первым перестал отвечать на звонки и кто кому испортил жизнь. Внутри судебного процесса живут три поколения и десятилетия семейной истории. Кажется, стоит вынести решение — и прошлое можно будет закрыть. Но рассказ устроен так, что каждый новый голос лишь добавляет конфликту очередной слой в глубину.

Впрочем, исправимся: здесь не столько прозекторская, сколько лаборатория. Судебный зал — лабораторный термостат, в котором поддерживается постоянная температура для выращивания культур, не всегда для человека безопасных. И богатая среда для этих культур — сама техника вербатима, то есть монтаж отдельных текстов, непосредственных свидетельств и высказываний. В нашем разговоре с автором возникает важное уточнение: «Мне очень нравится, когда автор прячется не за одним героем, а за многими», — говорит Рубцова. Значит, заявленная объективность формы не отменяет авторского выбора: кому говорить, сколько, каким языком и в каком порядке.

Режиссёрская задача, как описывает её Виллер, заключалась в том, чтобы два артиста создавали перед зрителем целый мир, переходя от одного характера к другому и одновременно оставаясь рассказчиками со стороны — этакое брехтовское остранение. Артисты — Саша Орав и Настя Великородная — проводят в ткань спектакля этот принцип: множество персонажей намеренно помещено в два актёрских тела. Отсюда и ощущение лабораторного опыта: голос сменяется голосом, а человеческая фактура носителя остаётся прежней.

Поначалу персонажи действительно напоминают изолированные образцы. «Казалось, что это любовь», — вспоминает Анна. Маленькая квартира обрастала книгами, мебелью, детскими вещами, «но при этом становилась всё более пустой». Муж видит то же разрушение иначе: «Куда делось то восхищение в глазах, которое было у неё?» Оба говорят о нехватке любви, но… И это «но» всё время сдерживает зрителя, который готов вот-вот отдать своё сочувствие персонажу.

Третий голос — подруги — отметит измену ёрнической остротой: «Результаты обычно через 9 месяцев после таких переработок оценивают». Любовница, в свою очередь, практически не получает возможности выйти за пределы типажа: провинциальная девушка, локон, бюст, нечитанные Ремарк и Хемингуэй, кататонически-эротический восторг перед начальником: удобная комическая маска гриба в нашем термостате. Стереотипы социальных образов; стереотипное, такое будничное, насилие, как психологическое, так и физическое; отсутствие подлинных диалогов — все будто спрятались за бруствером злости и обид. Пойди выйди — тут же возьмут на мушку. 

Увидеть Париж и… возненавидеть его: ведь даже в Городе любви никакой любви не будет, а только её негатив, где чёрное — будто бы белое. Париж возникает в пьесе дважды: в первый раз — как город супружеского одиночества, во второй — как обещание другой, настоящей любви. Вот герои гуляют, цитируют литературу, вспоминают русскую эмиграцию, Чехова, называя друг друга чеховскими именами: Гуров, Анна Сергеевна. «Мы прячемся за чужими именами?» — спрашивает она. «Кому нужна правда…» — отвечает он. Подмена, враньё, ложный белый, «Дама с собачкой», у которой никакой собачки отродясь не было.

Важно, что герои — юристы, знатоки закона. Рубцова говорит: «Мне важно было показать именно точки, где соприкасаются герои, и как они по-разному на это смотрят». Но чудовищный перверз, кажется, гораздо страшнее — судьи судят, но морально и этически никто из них не годится на эту должность.

Старшее поколение, поколение родителей, ничуть не лучше. Бедные, несчастные, с целым шлейфом боли и травм, не задумываясь, передают их детям. Мицелий растит всё новые и новые чудовищные плоды. Да, новая часть этой семейной ДНК меняет наше представление о прошлом героев, но отношение к настоящему изменить не может. Это граница между объяснением и оправданием, между прощением и безответственностью. Вопросы, ответы на которые так крепко спутаны, не разделишь без скальпеля. 

Напомним, действие пьесы разворачивается в суде, и винтик юридической машины, судья, тоже получает маленькую личную историю. «А вот я не была в Париже. Почти 20 лет стажа и не заработала», — жалуется она, упоминая пожилую мать и предложения помощи, в том числе от одного из участников процесса. Реплика создаёт тревожную двусмысленность: берёт ли эта слуга закона взятки? Неясно, но героиня подозревает героя в покупке судебного решения, а тот замечает: «Совесть нынче дорого стоит».

Сегодня эту пьесу, написанную незадолго до февраля 2022-го, практически невозможно читать как просто семейную драму. «В 2021 году мы ещё не знали о будущем», — напоминает Рубцова в разговоре. А зритель уже понимает реалии судебной практики, выходящей далеко за пределы частных тяжб. Пьеса не предсказывает последующие события, но течение времени меняет угол зрения на текст. Это не оскорбительное указание обществу на его место, а описание художественной организации материала пьесы. Установленная температура термостата позволяет голосам вновь и вновь воспроизводить знакомые схемы: жажда власти, расчёт, жадность, самооправдание, ненависть. Семейная боль, маленький частный конфликт обнажают представления о праве и силе, которые легко переживают смену декораций. Герои пьесы, для которых распад СССР стал фоном взросления, не только следствие того времени: их сегодняшние решения тоже создают ту среду, в которой они живут.

Но зачем эта история британскому зрителю? Что ж, измены, разводы, многолетние споры о детях знакомы и ему. Впрочем, узнаваемость семейной драмы ещё не означает тождества правовых условий. В Англии и Уэльсе Children Act 1989 закрепляет благополучие ребёнка в качестве первостепенного соображения при решении вопросов его воспитания. Суд должен учитывать, в частности, его желания и чувства с поправкой на возраст. Хотя закон не гарантирует безупречной практики, именно различия между принципами и тем, как устроен судебный процесс в мире пьесы, требуют дополнительных размышлений.

В Happy Families судебная тяжба перерастает в состязание финансовых ресурсов, профессиональных связей и готовности злоупотреблять процедурой. Героиня, сама юрист, говорит: «Я не верю в наше правосудие. Но верю, что суд есть выше». Эта реплика важна не как универсальный вопль обиженной матери, но как характеристика конкретной институциональной среды: человек ищет защиты у суда, которому сам не доверяет.

Кто эти герои Рубцовой? Жертвы обстоятельств? Соучастники? А то и вовсе — создатели? Но увидит ли зритель беспощадно освещённое под лампой микроскопа поле системы или увидит прежде всего историю несчастной любви? И если читать Happy Families как общечеловеческую историю, есть риск не расслышать её историческую конкретность.

И, наконец, самое страшное — молчание одного персонажа, которому права голоса не дано. Это голос ребёнка, сына героев пьесы. Ему почти девять лет к завершению судебной истории! И пока родители остервенело оспаривают встречи, ночёвки, поездки, пока о нём говорят мать, отец, судья, друзья и родственники, он сам молчит. Смысл разговаривать со спорами — грибы такими глупостями не занимаются. «Ребёнка спустишь мне для прогулки. Заберёшь там, где скажу», — сын оказывается вещью, которую передают по установленному маршруту.

Кажется, отсутствие детского монолога — чертовски эффектный художественный приём: текст, дающий выговориться взрослым, оставляет без речевого пространства того, чьё будущее они определяют. Не личность — предмет судебного решения. Ребёнок — это разменная монета в конфликте родителей, наследник травм, которые взрослые передадут ему вместе с фамилией, имуществом и порядком встреч. Именно ребёнок становится одновременно катализатором и лакмусом всего происходящего.

В финале Анна совершает удивительный поступок, не приобщая к делу медицинскую экспертизу, свидетельствующую об ухудшении состояния Бориса. Но этот сильный театральный жест касается не только судьбы Бориса (ах, какое великодушие со стороны Анны!), но и ребёнка, которого по решению суда, собираются оставить со всё более небезопасным взрослым. Как удивительно удобно подарить собственное прощение, используя собственного сына. Пожалуй, в этой бытовой сцене есть что-то библейское.

Что же будет с героями дальше? Рубцова в беседе с LC говорит о задуманном продолжении: её герои должны отправиться в совместную поездку, на фоне которой начинается война.

Лампа между двумя актёрами высвечивает человека, которого можно рассматривать почти под микроскопом. Но даже самое тщательное исследование взрослых голосов не отвечает на главный вопрос. Когда в судебном зале замолкают адвокаты, бывшие супруги и судья, когда удар молотка объявляет дело законченным, кто услышит ребёнка? Для него постановление суда — не конец пьесы. Для него с этого решения начинается жизнь.

Фото предоставлены Натальей Рубцовой