Georgina Collins — актриса бурлеска, и Succubus — ее дебют в драме и как автора, и как актрисы. Режиссер Grainne Robson помогает ей отстраниться от роли драматурга и полностью включиться в работу актрисы. Наблюдать за происходящим на сцене, надо сказать, очень увлекательно: спектакль оформлен малыми средствами — три черных куба, пленка, пара одежек, полиэтиленовые пакеты, силиконовые детали манекена и красная краска. Все это пересыпается по сцене, как стеклышки в калейдоскопе, создавая все новые и новые сочетания.

Актриса написала пьесу, которая, по ее же словам, выросла из специфического состояния — PMDD — тяжелого циклического расстройства, связанного с менструальным циклом (говорят нам официальные источники). Но, конечно, пьеса выросла из этой почвы и оторвалась, оставшись самостоятельным произведением, в котором плотно сплетены несколько жутких тем.

Пьеса начинается с похода героини по врачам, где она слышит привычное для каждой женщины: «А вы точно не беременны?» или «Так большая грудь — это классно, вы просто счастливица!» С одной стороны — это притча-кошмар о физической слабости и болезненной силе, о том, как крепка может быть наша гормональная система, как важно уметь расслышать себя, а медицинской системе — услышать пациента. Даже если он — миловидная и здоровая на вид девушка. Такая вот доведенная до абсурда попытка кричать о своем, когда утеряна связь, когда не доверяешь миру, мир — тебе, а система здравоохранения не реагирует на твои просьбы.

Тут-то, с небрежения состоянием героини, и начинается шутовской — заметьте, не смешной, а шутовской, опасный, пограничный — переверс. Просто еда превращается в мясо, мясо — в сырое мясо. А потом — оп! — первый эпизод каннибализма. Зал, конечно, всхохатывает, потому что так положено: метаирония и вообще смешно, не по-настоящему, вместо мясной плоти в пакете — кусочки арбуза. Но когда актриса их поглощает, зритель ощущает во рту податливость сырой печенки (дисклеймер: нет, я не ела сырую печенку, но готовила, куриную!). Спектакль построен как исповедь. И настоящая исповедь возникнет — ибо куда идти отчаявшемуся? В церковь! Там, в тесной темноте исповедальни, она и услышит определение «суккуб».

Но есть и другая сторона той же темы — попытка исследования психологии маньяка. Мы уже говорили, что Georgina Collins — актриса бурлеска, жанра, в котором о серьезном говорится весело, трагизм становится поводом для витальности и красоты — поэтому она хорошо понимает, как из страшного сделать смешное, из опасного — абсурдное. С этой точки зрения Succubus был бы чистой социальной сатирой. Если бы не сама героиня…

А дальше происходит странная вещь: возможно, что пьеса хороша, хотя и специфична. Но вот неожиданность: со всеми своими ужасами она остается в тени благодаря самой актрисе. Georgina Collins умеет заворожить зал, и чтобы усилить этот эффект, специально одевается в совершенно ужасные «подстреленные» штаны и несуразную кофточку, водружает на нос огромные очки (читай: я некрасива, застенчива и неуклюжа, но прекрасна даже в этом дурацком наряде). Она виртуозно управляет вниманием зрителя и собственной привлекательностью.

Почему же не страшно? В своих мемуарах один художник приводит слова великого русского писателя Льва Толстого, который говоря о рассказах не такого великого писателя Леонида Андреева, вспоминал историю: «Один малыш говорил другому: «Я шой гуйять и вдъюг вижю войк… испугайся?.. испугайся?» Так вот: я не «испугайся». Но «задумайся». Да и спектакль, кажется, не ставит своей целью зрителя напугать, тем более что это не вполне возможно.

За Succubus стоит огромный корпус хоррор-арта, в большей степени кино, и в связи с театральным проектом, конечно, вспоминается фильм «Кровососущие уроды» Джоэла Рида, в котором режиссер Сарду ставил спектакли с актрисами, судьба которых была, мягко говоря, незавидна. Как и судьба театрального критика, пришедшего на представление Сарду (опустим тошнотворные подробности). Хотя то кино было снято в середине 1970-х годов прошлого века, оно все равно оставляет след в душе любого журналиста. Мол, если спектакль не понравится — вдруг сожрут?

Но кинохоррор важен нам одной особенностью: в кино и правда есть возможность зрителя по-настоящему напугать, создав реалистичную иллюзию страшного при помощи киношных же выразительных средств. Театр — искусство куда более условное, и ему приходится пользоваться иными методами. Ведро с кисточкой не перестает быть наполнено красной краской от того, что мы назовем краску кровью. Рука продолжает быть силиконовой, а кишки — тряпочными. Зато девушка напротив зала — настоящая.

Georgina Collins — милая. Очень милая. Изумительная — глаз не отведешь! Когда она улыбается, против воли улыбаешься в ответ. Веришь. Ну чисто фея: глаза в обрамлении этой каштановой челки похожи на два невинных цветка фиалки, пушистых и свежих. Ну и что с того, если она… Ну парочку мужчин, скажем, съест? Succubus, кроме всего прочего, еще и мастер-класс по оправданию преступника-маньяка. Не хватает только фразочки: «Уважаемые присяжные заседатели, я ни в чем не виновата». Но и без фразочки тут всего достаточно, и без присяжных, тем более что — вдруг они все мужчины, и тогда их всех того, ням-ням?.. Так вот и складывается механизм обольщения: незаметно, осторожненько. И вот уже зритель шагает по ту сторону.

Посреди своего чудовищного путешествия героиня вдруг встречает женщину с такой же… э-э-э, особенностью. И они начинают промышлять вдвоем. Сабина говорит с заметным восточноевропейским акцентом, грубоватая и крепкая. Она становится ее подругой, защитницей и силой. И когда после особенно опасного эпизода Сабина исчезает, у зрителя возникает вопрос: «А была ли она?» Как — был ли Тайлер Дерден, если уж мы говорим о мрачном кино? Или все эти жертвы на совести одной нашей героини с фиалковыми глазками? 

Впрочем, тут по-настоящему не появляется ни одного мужчины. Они возникают только как голоса, а не физические тела. Поэтому их гибель — не эмоциональное переживание и для зрителя, и для самой героини, а факт. Галочка, звездочка на фюзеляже. Набитый желудок маньяка. В конце героиня наденет на свой нежный пальчик кольцо с руки первой жертвы: то ли обручение, то ли мародерство, то ли, как полагается суккубам, присвоение души — кто их, суккубов, разберет.

Спектакль крошечный: ровно час. И это идеально и для актрисы, и для зрителя, и для истории. «Испугайся» ты или не «испугайся» — история эта в тебя уже попала, как прививка от гриппа.

Возвращаясь из театра, ваша покорная слуга перешла на другую сторону улицы, чтобы не проходить рядом с нетрезвым агрессивно настроенным мужчиной. «Зачем? — спросил социум, презрительно усмехаясь. — Да кому ты нужна, не съест же он тебя?» А женщины понимающе кивнули: правильно, что перешла!

Фото: Myla Faith