В арсенале дворовых развлечений старой Англии особое место занимали игры, развивавшие чудеса координации и молниеносную реакцию. По всей вероятности, одной из главных подобных игр того времени был аналог популярной до сих пор забавы «в пять камешков» (five-stones). Правила требовали от ребенка недюжинной сноровки. Нужно было подбросить вверх один предмет и, пока он летит, успеть схватить с земли другие, ловко поймав первый той же рукой на лету или на тыльную сторону ладони.

Хотя само название «пять камешков» в документах тюдоровской эпохи еще не фигурирует, историки уверенно вычисляют эту игру по ее главному инвентарю — овечьим надкопытным суставам. Термин «суставная косточка» (knuckle-bone) официально зафиксирован еще в английском школьном словаре XV века. А в сатирической комедии Уильяма Уэйджера со звучным названием «Чем дольше ты живешь, тем глупее становишься» (The Longer Thou Livest the More Fool Thou Art, 1568) выведен легкомысленный юноша по имени Иделнесс (Праздность). Он хвастается, что еще в детстве в совершенстве освоил важнейшее «умение» — виртуозную игру с овечьей костью. Эти свидетельства доказывают, что подбрасывание мелких предметов было неотъемлемой частью уличного детства.

В этой же пьесе упоминается и другая культовая игра на точность — «спэн-каунтер» (span-counter), ставшая абсолютным аналогом дворового «пристенка» или «замеряшек». Механика игры была завязана на старинную меру длины — пядь (span), то есть расстояние между растянутыми большим пальцем и мизинцем руки (около 18–20 см). Участники по очереди бросали по земле свои счетные жетоны, фишки или глиняные шарики на определенное расстояние. Цель первого игрока заключалась в том, чтобы запустить свой снаряд как можно дальше. Задача второго игрока казалась куда азартнее: ему требовалось бросить свою фишку так, чтобы она либо со звоном ударилась о фишку соперника, либо приземлилась к ней настолько близко, чтобы расстояние между ними можно было покрыть одной ладонью — той самой «пядью руки». Если замер подтверждал точность броска, удачливый стрелок забирал чужую фишку в свой карман.

Среди огромного разнообразия настольных игр на ловкость рук в Англии XVI–XVII веков особняком стоял шаффлборд (shove-board или shovel-board). Это был настоящий «комнатный кёрлинг» эпохи Тюдоров, собиравший вокруг длинных деревянных столов толпы азартных зрителей. Главным инвентарем в этой игре служили сильно стёртые, гладкие серебряные монеты. Чаще всего в ход шли старинные четыре пенса, которые в народе метко прозвали «шоув-гроут» (shove-groats — «толкай-грош») и «слип-гроут» (slip-groats — «скользящий грош»), а также изношенные до блеска шиллинги короля Эдуарда VI. Игроки подходили к краю длинного, идеально отполированного стола и точным, выверенным толчком ладони запускали монету по гладкой поверхности. Цель была ювелирно сложной: либо заставить свой «грош» замереть у самого края доски в зачетной зоне, либо со звоном выбить оттуда выгодные монеты соперника прямо в желоб. Эта забава пользовалась сумасшедшей популярностью среди взрослых — от портовых грузчиков до королей. Известно, что Генрих VIII проигрывал огромные суммы в «шоув-гроут». В пьесе Шекспира «Генрих IV» Фальстаф приказывает своему слуге Бардольфу сбросить надоедливого Пистоля с лестницы: «Поставь-ка его, Бардольф, на ребро, как денежку, и скати вниз по лестнице».

Пока взрослые просаживали в тавернах целые состояния, замирая над каждым скольжением шиллинга, дети с упоением подражали старшим. Полноценные серебряные монеты школьникам, конечно, никто не доверял: для кармана обычного мальчишки четыре пенса были целым состоянием. Поэтому юные игроки устраивали собственные турниры на шаффлборд. Вместо монет они использовали гораздо более доступные предметы: обточенные деревянные кругляши, костяные пуговицы или те самые оловянные и свинцовые счетные жетоны, которые они выигрывали друг у друга на улицах.

Среди настольных развлечений елизаветинской Англии, требовавших не столько физической сноровки, сколько глубокого стратегического мышления, абсолютным фаворитом была «мельница» (merels или merills). Эта абстрактная логическая игра напоминала усложненный вариант крестиков-ноликов. Самое подробное описание забавы оставил в 1611 году знаменитый английский лексикограф Рэндл Котгрейв в своем французско-английском словаре. Автор определил ее как «детскую игру, известную как «merills» или «five-penny morris», в которую «в Англии играют обычными камушками, в то время как во Франции используют специально изготовленные фишки». Для дуэли умов требовалось всего два участника. Геометрия игрового поля была изящной и строгой: три вложенных друг в друга квадрата соединялись перпендикулярными линиями, образуя 24 ключевые точки пересечения. Каждый полководец получал под свое командование армию из девяти «солдат» (обычно черных и белых камушков). Цель была беспощадной — поочередно выставляя и передвигая фигуры вдоль линий, выстроить ряд из трех фишек (собственно, «мельницу») и получить право «срубить» фигуру соперника. Партия заканчивалась, когда один из игроков оставался всего с двумя фишками (из них уже нельзя построить ряд) или оказывался намертво заблокирован в глухой осаде.

Дома и в закрытых грамматических школах дети играли на специальных деревянных досках, где вместо фишек часто использовались удобные деревянные колышки. А вот на улице игра приобретала поистине эпический размах. Взрослые и подростки брали лопату или нож и вырезали сетку квадратов прямо на зеленом дерне деревенских лужаек, используя в качестве фигур массивные деревянные чурбаки или крупные булыжники. Эта уличная традиция была настолько повсеместной, что превратилась в бессмертную поэтическую метафору. В комедии Уильяма Шекспира «Сон в летнюю ночь» царица фей Титания, описывая хаос с погодой и бесконечные дожди, вызванные ее ссорой с Обероном, со скорбью произносит: «Дерн, где играли в мельницу, затоплен» (The nine men’s morris is fill’d up with mud). Эта шекспировская строчка — прекрасное историческое доказательство того, что гигантские поля для «мельницы» были неотъемлемой частью английского ландшафта, а сама игра объединяла и деревенских мальчишек, и лондонских театралов, и мифических лесных духов.

Если вы думаете, что азартные игры — это порок исключительно взрослых завсегдатаев тюдоровских таверн, то елизаветинские судебные хроники и школьные учебники быстро развеют этот миф. В XVI веке игра в кости охватила буквально все слои общества, превратившись в настоящую головную боль для педагогов и моралистов. Мальчишки елизаветинской Англии виртуозно владели терминологией таких взрослых игр, как сложный «хазард» (hazard), требующий идеального математического расчета, молчаливый «мумчанс» (mumchance), динамичный «пассаж» (passage) и загадочный «греско» (gresco). Знаменитый педагог-гуманист Уильям Хорман в своем учебном труде «Вульгария» (Vulgaria, 1519) оставил для историков бесценное разграничение между играми взрослых и детей: «Мужчины играют тремя костями, а дети — четырьмя дэйли». Словом «дэйли» (daly / dalies), судя по всему, уличные лондонские сорванцы называли примитивные самодельные кубики. Чаще всего их вытачивали из обычных овечьих таранных костей — «бабок», на грани которых наносились цифровые насечки.

Тюдоровская детвора, обделенная карманными деньгами, имела и более простые «бюджетные» забавы. Огромной популярностью пользовалась игра в «чет или нечет» (even and odd) — аналог античной забавы par-impar, где ставки делались на сумму или комбинацию выпавших на кубиках цифровых очков. Известный лексикограф Ричард Хьюлет в словаре 1552 года со вздохом охарактеризовал ее как «игра, весьма употребительная ныне среди детей».

Бытовую, изнаночную сторону этого уличного «казино» ярко и без прикрас показывает популярная комедия «Джек-Шутник» (Jack Juggler, 1565). В одной из сцен автор описывает типичную лондонскую картину: прямо на грязном углу улицы группа мальчишек азартно швыряет кости на булыжники мостовой. Один из героев, простодушный школяр, настолько увлекается процессом, что проигрывает более опытному дворовому шулеру абсолютно все свои скромные сбережения и даже пуговицы со своего дублета.

Разумеется, официальная церковь и школьные наставники смотрели на эту уличную индустрию с ужасом. В Англии еще со времен Средневековья сложилась устойчивая традиция осуждения игры в кости. Еще на рубеже XIV–XV веков Джефри Чосер в знаменитых «Кентерберийских рассказах» в «Рассказе продавца индульгенций» выступал с критикой увлечения подобным досугом. Он охарактеризовал азартные игры как первопричину лжи, обмана и общего упадка нравов.

Тюдоровские педагоги оказались в сложной ситуации. С одной стороны, школьники обязаны были учить латынь, включая названия бытовых предметов и игр. С другой — поощрять азарт было нельзя. Некоторые учителя проявляли чудеса дипломатической гибкости. Педагог Джон Уитхолс в популярном школьном латинском словаре (A Shorte Dictionarie for Yonge Begynners) провернул занятный дидактический трюк. Он честно перечислил для учеников все основные термины, кубики и комбинации, снабдив их точными латинскими эквивалентами, чтобы мальчики могли изъясняться на языке Цицерона. Однако сразу же после этого списка Уитхолс добавил жирную, лаконичную приписку на полях: «Игроки в кости — худшие из людей». Мол, латынь вы учите, но если я поймаю кого-то за броском костей на заднем дворе школы — пощады не ждите.

Наряду с простыми уличными забавами в Англии XVI века существовал пласт более сложных и респектабельных интеллектуальных развлечений. К ним относились «тейблс» (tables — старинное название длинных нард), «триктрак» (tick-tack — близкая к нардам настольная стратегия), а также шахматы и шашки. Каждая из этих дисциплин требовала специальной размеченной доски, которая часто была комбинированной. Все эти игры, включая карточные, были хорошо знакомы ученикам английских грамматических школ. Наглядным подтверждением служит фраза из латинско-английского учебника Уильяма Хормана «Вульгария» (1519 г.): «Я купил игровую доску, на одной стороне которой двенадцать полей для нард, а на другой — клетки для шахмат и шашек».

Официальное отношение к такому досугу оставалось неоднозначным. Тюдоровские моралисты регулярно критиковали карточные игры, усматривая в них угрозу юношеской нравственности. Однако в среде гуманистов и педагогов бытовала и противоположная точка зрения. Писатель и дипломат сэр Томас Элиот в знаменитом трактате «Книга правителя» (The Boke Named the Governour, 1531), посвященном воспитанию молодых аристократов, утверждал, что умеренная игра в нарды, шахматы и карты развивает аналитическое мышление и остроту ума.

Аристократия и джентри охотно разделяли этот практический подход. Эдвард, лорд Виндзор, счел вполне уместным заказать в 1569 году парадный семейный портрет, на котором его сыновья изображены держащими в руках игральные карты. А в расходных книгах графа Ратленда зафиксировано, что во время рождественских праздников одному из его сыновей официально выдали 20 пенсов из семейной казны для карточных ставок.

Редкую возможность заглянуть в повседневную жизнь обычных школьников конца XVI века предоставляет французско-английский разговорник Жака Белло «Повседневные диалоги» (Familiar Dialogues, 1586). В одной из сценок описывается, как учитель разрешил ученикам сделать полуденный перерыв, и четверо мальчиков немедленно сели играть в «трамп» (trump) — популярную игру со взятками, ставшую предком виста.

По свидетельству современников, правила игры были настолько просты, что «практически любой восьмилетний ребенок обладает достаточными познаниями в ней». Игровой процесс выглядел следующим образом: мальчики снимали колоду, сдавали каждому по девять карт, а верхнюю карту оставшегося остатка переворачивали лицом вверх, определяя козырную масть. Поскольку настоящих денег у детей не было, они полностью скопировали принцип игры у взрослых, заменив монеты швейными булавками. Согласно их внутренней системе ценностей, король приравнивался к шести булавкам, дама — к четырем, валет — к двум, а остальные карты — к одной булавке. Единственным исключением был козырной туз, который обладал абсолютной силой и перебивал любую карту в колоде. В финале описанной партии победивший мальчик, подсчитав взятки, потребовал с проигравших законную плату за шесть выигранных карт. Этот бытовой эпизод наглядно показывает, как юные игроки елизаветинской эпохи успешно осваивали и адаптировали под свои возможности элементы взрослой игровой культуры.

Существовали и другие игры, требовавшие не только ловкости, но и значительных физических усилий и выносливости. В большинстве случаев они были прежде всего развлечением взрослых и предполагали использование дорогого инвентаря и специально подготовленных площадок, которые редко были доступны детям. Тем не менее мальчики нередко подражали старшим, изобретая собственные, упрощенные версии забав из того, что удавалось найти под ногами.

Главным хитом в этой категории была игра в шары — «боулз» (bowls), прямой предок современного боулинга на траве и французского петанка. Игроки должны были с разбега запустить тяжелый шар по идеально подстриженному газону так, чтобы он остановился как можно ближе к маленькому шарику-мишени.

Популярность этой игры среди мужчин в эпоху Тюдоров приняла характер настоящей эпидемии, что не на шутку растревожило королевскую власть. Дело дошло до того, что в 1541 году корона издала суровый парламентский статут. Король Генрих VIII официально запретил ремесленникам, слугам, матросам и рабочим играть в боулз в течение всего года, сделав исключение только для рождественских праздников. За нарушение полагался огромный по тем временам штраф. Логика государства была простой: вместо того чтобы практиковаться в обязательной стрельбе из лука и работать в мастерских, мужчины целыми днями пропадали на игровых лужайках таверн.

Против боулза ополчились и медики. Известный английский гуманист и врач сэр Томас Элиот в знаменитом трактате «Книга правителя» (The Boke Named the Governour, 1531) занес эту забаву в список вредных и опасных для здоровья. Элиот предупреждал, что неподъемные каменные и деревянные шары при резком броске с разбега дают колоссальную нагрузку на организм и способны серьезно травмировать суставы и мышечные ткани молодых людей. Впрочем, несмотря на запреты королей и предостережения врачей, англичане продолжали упоенно катать шары, а дворовые мальчишки копировали их технику, используя вместо дорогих снарядов обычные круглые булыжники.

Пока зажиточные горожане спорили о правилах престижного боулза, английские низы и уличная детвора изобретали более дешевые и доступные развлечения. В том же 1541 году в официальных документах впервые упоминается игра «логгатс» (loggats). Историки до сих пор спорят, был ли это принципиально новый вид «боулз» или просто новое название для уже знакомого варианта игры в шары. Инвентарь для логгатса не стоил ни пенни. Вместо дорогих точеных шаров игроки использовали конусообразные деревянные чурки, короткие поленья или крупные кости животных (чаще всего овечьи ноги). Всю эту импровизированную артиллерию с азартом метали в фиксированную мишень на земле, что очень напоминало игру «городки».

Ближайшим родственником «логгатс» была игра «койтс» (quoits). Здесь механика оставалась похожей, но снаряды были другими: в мишень летели тяжелые плоские каменные диски или металлические кольца. Задача была бросить кольцо как можно ближе к вбитому в землю железному штырю или деревянному колышку. Койтс считался суровым мужским развлечением, но в него с удовольствием играла и детвора. Именно этот образ запечатлел Томас Мор в стихотворном цикле «Аллегорические картины жизни». В разделе, посвященном детству, будущий лорд-канцлер Англии поэтически описывает уличных мальчишек, которые увлеченно швыряют диски на точность, забыв об уроках и дисциплине.

Однако самым захватывающим и по-настоящему азартным подростковым состязанием были знаменитые «ножички» (mumble-the-peg). Ее правила удивительным образом предвосхитили дворовые игры мальчишек ХХ века. Участники должны были по очереди втыкать складной нож в землю из самых невообразимых и сложных положений, бросая его с раскрытой ладони, с локтя, от плеча и даже балансируя лезвием на собственном подбородке. Побеждал тот, кто проходил всю цепочку трюков без единой осечки. А вот первого игрока, чей нож срывался, падал плашмя или не удерживался в грунте, ждала незавидная участь. Он признавался проигравшим и подвергался ритуальному дворовому наказанию. Победители с силой вколачивали в землю небольшой деревянный колышек (peg), а проигравший был обязан вытащить его исключительно собственными зубами, не помогая себе руками. Из-за этой уморительной и грязной процедуры игра и получила свое колоритное название, которое буквально переводится как «бормотание над колышком», ведь уткнувшийся в землю ребенок неизбежно издавал лишь невнятные звуки.

Главная загадка старинных детских игр заключается в том, что мы слишком мало о них знаем. Исторические хроники неохотно отвлекались на детвору, поэтому нам почти неизвестно, как именно проходили уличные матчи, кто в них побеждал и где собирались маленькие игроки. Однако для Англии времен Тюдоров и Шекспира у историков есть потрясающая зацепка, раскрывающая одну очень важную сторону детства — страсть к играм на ставки.

Настоящую сенсацию в 1960–1970-х годах совершили археологи в Ковентри. Они проводили раскопки на территории старого монастыря кармелитов, в здании которого в середине XVI века (примерно с 1545 по 1557 год) временно размещалась местная грамматическая школа. В помещении церковного хора, которое тогда служило классной комнатой, исследователи подняли сгнившие половицы и обнаружили под ними потрясающий «клад». Сквозь щели в полу за годы учебы провалились сотни мелких предметов — все то, что мальчишки рассовывали по карманам или тайком доставали во время скучных уроков. Археологи нашли несколько игральных шариков из камня, глины и обломков кирпича, а также металлический варган — популярнейший в те годы губной музыкальный инструмент.

Абсолютным же большинством среди находок были сотни крошечных металлических вещиц: портновские булавки, бусины, жетоны, а также медные и латунные наконечники для шнурков одежды, которые назывались эглетами. Именно эти мелочи проливают свет на то, как играли дети. Часть дисков и жетонов служили фишками для настольных игр вроде «мельницы». Но остальные предметы выполняли роль настоящих денег. Любое уличное состязание на ловкость или удачу требует ставок, чтобы измерять радость победы и горечь поражения. Разумеется, у большинства детей из обычных семей не было доступа к реальному серебру. Поэтому они создали свою собственную, подпольную детскую валюту из подручных материалов.

Эта догадка археологов блестяще подтверждается литературой той эпохи. Например, в 1583 году Клавдий Холлибенд в своем учебнике-разговорнике разыгрывает типичную сценку между учениками: «Давай сыграем на очки!» — «А что поставим на кон?» — «За каждое очко — по булавке!»

Чуть позже, в начале XVII века, в популярной народной сказке о Мальчике-с-пальчик (Tom Thumb) подробно описывается, как этот миниатюрный герой резался с мальчишками на мостовой «на жетоны, булавки, шнурки и вишневые косточки». Косточки и булавки переходили из рук в руки, как звонкая монета. И когда Мальчик-с-пальчик проигрался в пух и прах, ему пришлось тайно нырять в мешки торговцев, чтобы набрать новых вишневых косточек. Там его и поймал за шиворот местный школяр, который без лишних слов запер воришку в деревянную коробку, где хранил свои булавки — то есть личную детскую казну.

О том, что это была повсеместная практика, говорят и сухие финансовые отчеты. Сохранились опекунские книги шестилетнего сироты Ричарда Фермора, сына джентльмена из Оксфордшира. В 1581 году его официальный опекун выделил 3 пенса «на покупку дюжины наконечников для шнурков, чтобы мальчик мог играть», и еще 4 пенса — на «две маленькие коробочки для хранения его игровых наконечников и фишек». А ближе к зиме ушло еще 2 пенса «на булавки, чтобы ребенок мог играть на Рождество»: в праздничные дни строгие школьные запреты на азартные игры временно снимались.

Уличная экономика булавок была настолько жесткой, что в школьных хрониках мальчишек регулярно ругали за порчу имущества: ради участия в игре они попросту срезали металлические наконечники-эглеты с собственных шнурков. Такие мимолетные упоминания в старых документах по-настоящему бесценны. Они показывают, с какой трогательной нежностью и страстью дети относились к своим играм и копеечным владениям. Эти незначительные для взрослых булавки, косточки и заветные коробочки, в которых они прятались от строгих глаз учителей, доказывают: детское чувство обладания «настоящими сокровищами» существовало во все времена. Это то, что спустя сотни лет объединяет нас с мальчишками из эпохи Шекспира, и то, что каждый из нас может легко вспомнить из своего собственного детства.