«Натан» — спектакль о человеке, который оказывается внутри абсурдной, страшной реальности и вынужден как-то в ней существовать. Насколько для вас сегодня Натан — персонаж, а насколько это вы сами последние четыре года? Есть ли в спектакле место, где дистанция между вами и героем исчезает совсем?

Если прочитать роман Артура Соломонова «Натан. Расследование в шести картинах», то становится ясно: сам Натан и формирует эту дикую реальность.Он один из креаторов этой дикой реальности — абсурдной, ужасной, трагичной, фантасмагоричной, совершенно не поддающейся никакому разумному описанию: реальности, в которой мы сейчас все живем. На наших глазах мир сходит с ума, старые правители сходят с ума и тянут мир за собой в ад. И вот этому всему свидетелями мы и являемся.

Натан — один из тех, кто мог бы сказать: «Мне скучно, бес!» Из этой пушкинской сцены он берет свое начало. «Мне скучно, бес»… От скуки, от эдакого большого ума, от проницательности он решает сделать кувырок, антарша и попробовать изменить свою реальность. Но, как правило, такие мечтатели сами оказываются в жерновах истории и своих фантазий, иллюзий, утопий. Система безжалостно пожирает собственных детей и перемалывает им кости.

Такова характеристика романа. А спектакль более перформативный. В общем, приходите и решите, насколько для вас сегодня Натан — персонаж, и насколько это вы сами в последние четыре года.

Но Натан — это совсем не я! Хотя он обобщающий персонаж, и, конечно, какие-то черты проскальзывают. Например, утопичная жажда справедливости, видение сегодняшней российской повестки, когда кривые зеркала еще больше стали кривыми. Натан это видит и хочет изменить, пропускает через себя, переживает. Так что да, это отчасти я четыре, пять, шесть, семь лет назад. Но это точно не я сегодняшний. Я сегодняшний уже ничего не хочет делать с Россией. Сегодняшний я хочет эту страницу своей жизни закрыть и по возможности не вспоминать. Никаких надежд у меня нет, и я хочу оставить эту страну в покое. Мне хочется жить своей частной, прекрасной жизнью, не оглядываясь на шестую часть суши.

Как шла работа над спектаклем? 

Все было очень быстро и весело, можно сказать, спектакль вылетел из нас протуберанцем. Текст, конечно, феноменально смешной и гротескный, точный, правдивый, горький. Его нужно просто хорошо изложить, придать ему форму. А форма у спектакля простая: сторителлинг. Кроме того, у нас с музыкантом Михаилом Борзыкинымвозникла просто сумасшедшая корреляция. Его песни как калька легли на сегодняшний день. В общем, не было мучительных репетиций.

Рок-музыка Михаила Борзыкина — еще один герой спектакля. Что для вас музыка? Спасала ли она вас когда-нибудь?

Несомненно, спасала. Музыка — мой сильный, мощный помощник. С юности музыка — неотъемлемая часть жизни. И Цой, и Шевчук, и Высоцкий, и «Сплины» вытаскивали меня из депрессии, были всегда рядом. Под эти песни можно было крепко выпить и хорошо посидеть с друзьями. Можно было забыться, повеселиться, погрустить, помечтать.

Борзыкина слушал в юности. Я как раз приехал в Москву, был 1991 год, начало моей московской жизни, год поступления в Щепкинское училище. Вот тогда и услышал группу «Телевизор». Это было похоже на прямое попадание кулака в челюсть, от такого апперкота было не уйти. Очень насыщенная музыка, сильная, и слушал я ее в самые эмоциональные моменты своей жизни. «Телевизор» — одна из групп, которая сформировала мою личность в 90-е годы.

Важен ли для вас жанр спектакля — «фантасмагория»?

Очень важен. Это жанры сегодняшнего дня: абсурд, антиутопия и фантасмагория. В других форматах, мне кажется, невозможно раскрыть сегодняшний день, иначе мы просто будем заперты в своих же стенах и начнем рисовать цветочки и бабочек. И это ничего общего с искусством и с сегодняшним днем не имело бы.

Вы много лет были артистом большого московского театра, а «Натан» существует на противоположной территории — территории личного высказывания, риска, прямого разговора со зрителем. Что труднее: быть свободным без огромной машины театра за спиной или оставаться собой внутри этой машины?

Мое служение в Московском художественном театре пришлось в большей своей части на его расцвет, на некий ренессанс, когда Олег Павлович Табаков набрал новый костяк 30-летних актеров, не побоялся совместить несовместимое, сделал эклектичный калейдоскоп из актеров разных школ. Петербургские артисты, актеры из Щукинского училища, я — из Щепкинского. Табаков смотрел на тебя как на краску в палитре своей огромной картины, этого полотна под названием МХТ. Он составил этот калейдоскоп так, что при каждом повороте складывалась мозаика, временами успешно, временами — нет. Но это были прекрасные годы.

Оставаться собой всегда непросто, но во времена расцвета ты свободен и делаешь, что хочешь. Я работал с Тадаши Сузуки, с Яношем Сассом, со Стефаном Брауншвейгом. Работал с Кириллом Серебренниковым, с Мишей Угаровым. В общем, это было время, когда оставаться собой было приятно.

А вот дальше пошла уже совсем другая история. И для того, чтобы остаться собой, мне нужно было покинуть эти стены и встать, как вы говорите, на путь риска, собственной ответственности.

Ну что я могу сказать? Этот путь непрост, как и всякая свобода, которую сам выбираешь. Но он интересен. И это такой ежедневный челлендж, вызов самому себе. А сможешь ли ты играть на другом языке? Сможешь ли выучить этот язык? Сможешь ли на нем передать чувства, весь свой накопленный театральный опыт? Особенно когда тебе пятьдесят. Я репатриировался в Израиль, когда мне было ровно пятьдесят лет! Это было интересно. Забавно, нелегко, но — азартно. И до сих пор это ощущение челленджа остается моим двигателем.

А по поводу размеров театра… Театр может быть огромным и при этом мертвым. А может быть маленьким — и живым! Театром, на который равняются, который говорит новое слово. Таким был знаменитый в Москве в начале нулевых Центр драматургии и режиссуры: он выпустил прекрасных режиссеров, Кирилл Серебренников начинал там. И мы, молодые, тоже там начинали, на маленькой площадке Музея Высоцкого на Таганке в Москве. Там рождался современный российский театр, страница которого сейчас уже, к сожалению, закрылась.

В «Натане» очень смешное всё время находится в миллиметре от страшного. Вам легче говорить о катастрофе через смех?

Я из тех людей, которые не очень умеют смеяться. Несомненно, смех — оружие против зла, защита, броня и терапия. Но есть вещи, над которыми я действительно не могу смеяться. Нужно, чтобы прошло время. Но смеяться, как Роберто Бениньи смеялся над Освенцимом, я вряд ли вообще когда-нибудь смогу. Для меня есть табу.

Что для вас работа с Серебренниковым? Со зрительской стороны — это огромный этап, а изнутри?

Прекрасная страница в моей жизни. Это было очень давно, и говорить об этом сейчас мне немножко странно. Это была встреча, которая во многом сформировала меня как актера, помимо театральной школы Анатолия Васильева. У Серебренникова был современный подход к театру и к тем пластам, которые в меня заложили в театральном училище. Кирилл добавил мне остроты современного существования на сцене. 

С Серебренниковым вы работали в момент, когда московский театр ощущал себя почти авангардом общественной жизни. Театр переоценивал собственную способность на что-либо влиять?

Не знаю, это все очень субъективно. Субъективно опять же скажу, что театр очень сильно влиял на творческую жизнь в России, в частности в Москве. На остальную жизнь, нравственные основы, на изменение человеческой природы — нет.

Мы уже все убедились, что театр и искусство не способны изменить человеческую природу. Я не знаю, что способно ее изменить. Эволюция? Но по крайней мере сейчас мы наблюдаем не эволюцию, а, как мне кажется, сильнейшую деградацию. Искусство не способно на это влиять. Если только в пределах Московской области, и то не повлияло. В «Дяде Ване» прекрасно сказано устами профессора Серебрякова: «Дело надо делать, господа!» Ну так вот, надо заниматься своим делом — и все.

Что вы ищете в новых проектах прежде всего: новую актёрскую территорию или новый язык, на котором можно говорить о том, что с вами и со всеми нами произошло?

Ой, это такие большие вопросы. Наверное, всё-таки это к режиссёрам — про поиск нового языка. Я актер. Я ищу новые кнопочки, которые смогу легко нажимать. Знаете, как клапаны на духовом инструменте. Количество клапанов мне сейчас надо увеличить. Играть на иврите, свободно говорить на нем, совершенствовать себя в профессии. 

После переезда и слома прежней жизни что вы узнали нового о себе как об актёре?

Здесь произошла какая-то удивительная вещь. Я наблюдаю за собой и за взглядом на себя извне, и это очень интересное наблюдение. В России я был записан в разряд героев или антигероев. Здесь я играю отцов, иногда пьяных — короче, роли трагикомические, трагифарсовые. Это очень интересно для меня и как для актера, и как для человека. Я понял, что жизненный перелом так отразился на моем лице и облике, что ко мне стали приходить другие роли — замечательные. Я этому несказанно рад.

Героев играть скучно, мы это все знаем. Интереснее играть разные характеры, в том числе яркие, комические, трагикомические. Например, из последнего опыта — Мармеладов в «Преступлении и наказании», спектакль в театре «Гешер» в жанре «кабаре». Его поставил Саша Молочников, режиссёр, который работал в Москве, уехал, живет сейчас в Нью-Йорке и работает там. Вот кто-нибудь бы мне сказал в Москве: «Ты будешь играть Мармеладова на иврите!» 

Еще одна премьера, совсем свежая, тоже в театре «Гешер» и тоже Достоевский — «Братья Карамазовы» режиссёра Итая Тирана. Я играю Дмитрия Карамазова. Но вот смешная история! В России в 2008 году я снимался в сериале «Братья Карамазовы» у режиссера Юрия Мороза в роли Ивана Карамазова. То есть в России моя физиономия не подходила под Дмитрия Карамазова, этого страстного русского парня с открытой душой. Там я не тянул, значит, а здесь, в Израиле, меня видят Дмитрием! Вот такая метаморфоза интересная.

Недостает ли вам чего-то из прежней жизни?  И что-то из неё хочется возвращать?

Стараюсь не оглядываться назад, жить сегодняшним днем и будущим днем. Не мучаюсь ностальгическими воспоминаниями, не хожу на эту территорию, запрещаю себе мучиться. Но иногда, конечно же, очень-очень горько.

Несказанно жаль прежний круг общения. Тех людей, которые работали, хотели что-то сделать для своей страны хорошее и которые оказались никому не нужны. Которых раскидало во все страны мира. Конечно же, сохранять эти связи становится труднее, ниточки истончаются. Но с верными друзьями всегда на связи. Их очень мало осталось, но они есть.

Фото из архива Анатолия Вайсмана