Как вы пришли в анимацию?

В детстве я учила математику, в двадцать один год окончила Высшую школу экономики, на последних курсах подрабатывала в инвестиционном фонде. И в принципе это ощущалось нормально: ну, вполне можно так жить. Но хотелось чего-то совершенно другого, более творческого. А к анимации душа лежала с детства.

Как-то раз во втором классе у нас был урок программирования. Я успела решить все задачи раньше других, и преподавателю нужно было меня чем-то занять. И тогда он показал Flash. Меня тогда поразило, что можно самому сделать фильм. И вот после ВШЭ, в 2012-м, я стала думать, куда податься: тогда было совершенно непонятно, как идти в анимацию не через ВГИК. Это сейчас в России много анимационных школ и курсов. А в Англии вполне можно было учиться, и я давно мечтала пожить в Англии…

Меня взяли в шесть школ. Я выбрала ту, что находится в Борнмуте — хотелось пожить у моря. Британская магистратура после российского университета кажется довольно необычной: у нас были занятия только раз в неделю. После российского бакалавриата, где ходишь на пары, как на школьные уроки, было непривычно, но зато оказалось много свободного времени.

В конце года обучения нужно было защитить финальную работу, а я не очень люблю писать академические тексты, тем более что культура академического текста в Англии — вообще особая ниша. Сейчас я уже понимаю, как это делается, а тогда… В общем, пришла к научному руководителю и сказала: «Давайте не буду вам ничего писать, просто сделаю два фильма!» Он удивился: «За год?! Ну ладно!» Я тогда не подозревала, что два фильма за год — это много.

После магистратуры пару лет работала фрилансером, потом мы с друзьями основали студию, а спустя восемь лет стало очень много бумажной волокиты, и я вернулась во фриланс. В сущности, это мало что меняет в моей работе.

Давайте о ней и поговорим! Вот вы заканчиваете фильм, расстаетесь с ним… Просто закрываете эту дверь и идете в новый?

Скорее так, но вообще все мои фильмы объединены одной темой: похожие мысли интерпретируются авторским языком. Надеюсь, в будущем выйти и к каким-то другим вопросам.

Невозможно, на мой зрительский взгляд, сравнить Johanne и The Wedding Veil of the Proud Princess, они совершенно разные!

Наверное. Все-таки между ними семь лет, и я уже совершенно другой человек. Это фильмы об отношениях девушки и социума и о том, что она должна ему и не должна. И Johanne должна отдать ему все, включая собственную жизнь, а Гордая принцесса имеет право разрушить мир и сама умереть. Одна и та же мысль с разных точек зрения. Это не специально. Просто я думаю примерно об одном и том же все время.

Тема женщины в современном социуме?

Не только в современном. И не только женщины. Девушка тут скорее символ души, то есть это истории о взаимоотношениях души с цивилизацией. Чем можно жертвовать, а чем не надо? До какого предела дойти? В первом фильме героиня приносит себя в жертву любви. А во втором — поступает абсолютно наоборот.

Когда вы подаете фильм на фестиваль — это рутинная часть профессии? Или вы волнуетесь и ждете?

И то, и другое. Но чем больше я этим занимаюсь, тем больше понимаю, что многое делаю неправильно. Помните прошлогодний скандал фестивальной индустрии с работой Константина Бронзита, когда он подписал фильм псевдонимом и изменил страну его происхождения? Фестивали были очень обижены этим. Ведь фестивальная индустрия — это экосистема, люди с их чувствами и ценностями.

Конечно, необходимо, чтобы фильм обладал объективными качествами, но это все-таки искусство, и нужно понимать, что и субъективные качества у него тоже имеются. Например, в какой-то момент мне написал человек, который работает на Vimeo Staff Pick, и попросил разрешения взять в подборку мой фильм. Я была рада, но его коллеги не согласились с этим выбором. Надо всегда помнить, что у людей будут мнения, и это не всегда говорит о фильме.

Не обязательно об это раниться?

Ой, нет, конечно! Когда набирается триста фестивальных отказов — привыкаешь. Важно еще, какая у фестиваля программа в этом году. Например, на British Animation Film Festival я подавалась в 2017-м с Johanne — и ее взяли. Но в 2024 не взяли The Wedding Veil of the Proud Princess. А спустя год эту же картину взяли в программу того же фестиваля. Это говорит не о фильме, а о задачах отборщика и его ответственности перед зрителем.

Вот аниматор сидит в своем пузыре, работает. А потом выпускает наружу результат — фильм. Помните ли вы, как это произошло в первый раз? Было ли страшно?

Конечно! Когда сидишь внутри команды и работаешь, очень все приватно. Я вообще не думала, что кто-то будет это смотреть. Перед глазами был какой-то условный зритель, с которым никогда не встречусь, но не зал с живыми людьми. Не могла даже представить, что буду в одной комнате с людьми, которые смотрят мою картину. Поэтому не стеснялась, положила в фильм то, что хотелось, и не думала, может ли это показаться кому-то нелепым или смешным. Я делала искренние художественные выборы.

А потом был показ для студентов в Борнмуте. И мне действительно было очень сложно находиться в зале: чувствовала себя… обнаженной. Правда. Это как если бы вы были художником и рисовали в качестве обнаженной натуры саму себя. А потом выставляли работу и понимали, что зрители видят вас. Я до сих пор выхожу из комнаты, если показываю кому-то свои фильмы.

И на фестивалях стараетесь выходить из зала?

Или выхожу, или сижу очень тихо. Например, стесняюсь фестивальной традиции Q&A. И это одна из моих ошибок, но пока мне не удается ее исправить. Интервью один на один — это нормально, а когда перед вами еще сотня человек…

Конечно, потрясающе красиво, когда ты видишь свой фильм на большом экране. Но совсем не ожидаешь вступить в такую непосредственную близость с таким количеством людей. Думаю, это навык, но пока у меня его нет. Я даже своей супруге показывала фильм отдельно, хотя делала картину отчасти для нее, как подарок. Но включила и вышла из комнаты. Потом мы обсуждали фильм, конечно, но в момент просмотра не могу находиться рядом со зрителем, даже если это близкий человек.

Когда вы начинаете кино, оглядываетесь ли на то, что происходит вокруг? Стараетесь подогнать фильм под нерв времени?

В целом я не очень читаю новости. Обычно даже не знаю толком дискурс: только если что-то совсем яркое произойдет, то до меня донесется. И это тоже моя фестивальная ошибка: надо больше вовлекаться, учитывать современные реалии, проявлять некоторую чувствительность, чтобы никого не оскорбить. Ведь социум пятнадцать лет назад и сейчас — совершенно разные миры. Если бы мысль была ручейком, а социум — ландшафтом, то вот эту гору ручейку надо обогнуть, этот камень обойти, а сюда вообще течь не стоит, напрямик ломиться тоже странно. Но в целом я не могу повлиять на мысль фильма.

То есть ее нельзя запихнуть в прокрустово ложе?

Нельзя. Но можно научить мысль манерам.

В ваших фильмах очень яркие саундтреки!

Это очень важная часть фильмов. Мне было лет тринадцать-четырнадцать, когда в качестве хобби я делала видеонарезки под музыку. Так что с малых лет понимала, как много может музыка добавить к видеоряду. Они должны дополнять друг друга, а не дублировать: музыка может рассказать то, что не скажешь картинкой.

Я работаю с одним и тем же композитором с первого фильма, это Ros Gilman. Я не специалист в музыке, у меня нет профессионального вокабуляра, не знаю, как точно объяснять задачу, справляюсь интуитивно. Сейчас планирую еще один короткий метр, и как только в воображении появился сюжет, музыка возникла через миллисекунду.

У вас на сайте особенно отмечено, что вы не используете AI в фильмах. Почему это важно?

Просто это не мой путь. С тех пор как нейросети пришли в мир, многие люди впервые за долгое время чувствуют вдохновение, и я не обесцениваю такой опыт! Но лично мне все время кажется, что AI выдают нечто общее, какое-то среднее арифметическое от произведений других художников, других писателей. У нейросетей масса областей для применения, но к моим фильмам это никакого отношения не имеет.

Кроме того, думаю, в искусстве очень ценен сам процесс решения задач. Это самое интересное, и не хотелось бы это интересное кому-то делегировать. Кажется, если не присматриваться к сделанному AI и к работам живых художников, вроде не заметишь разницы, но если попытаться почувствовать — она очевидна. Это как ихтиозавр и дельфин: они похожи, но ихтиозавр — морское пресмыкающееся, рептилия, а дельфин — млекопитающее, китообразное. И не то чтобы кто-то из них был хуже или лучше, просто это совершенно разные существа.

У вас очень красивые фильмы. Что такое для вас красота и важна ли она?

Очень. Она бывает разной, и до многих типов красоты нужно дорасти. В детстве мультфильм «Халиф-аист» режиссера Валерия Угарова казался мне страшным, а с возрастом я поняла, что он страшный именно потому, что очень красивый. Или «Щелкунчик» Бориса Степанцева — он меня тоже пугал, и он тоже красивый. Многие вещи могут казаться то прекрасными, то ужасными в зависимости от состояния.

Рядом с моим домом есть галерея современного искусства, иногда я иду мимо и думаю: «Кому же захочется в этот дом, страх какой!» А иногда смотрю и понимаю, что он бесконечно красив. Красота, мне кажется, всегда связана с природой и играет с гармонией. Она либо гармонична, либо осмысленно дисгармонична, как в музыкальном авангарде: там же нет ни одной лишней ноты.

Моя проблема с AI отчасти в том же: он не «знает», что такое гармония. Да, его можно обучить на большом количестве гармонических работ, тогда он будет примерно угадывать гармонию. Но именно примерно, а нужна точность, иначе человек сразу почувствует фальшь. Игра с гармонией — это и есть для меня искусство.

Лондон — гармоничный город?

Сложно сказать, смотря какие его части. Он такой большой и разный! Бывают шестиполосные шоссе в пыли, мне трудно увидеть в них гармонию. Но я знаю, что есть люди, которым, например, нравится Сити. Могу понять: эти небоскребы ассоциируются с лоском, финансовым благополучием — такой кристалл. Но хочется органического, чем больше растений — тем лучше.

Что сформировало вас как художника?

Книги, безусловно. Весь Оскар Уайльд: отчасти из-за него мне хотелось в Англию, наверное. Все его тексты читала на русском — такие красивые, все-таки потрясающая была школа советского перевода! Но записи с его суда или автобиография его любовника не переведены, и я читала в оригинале.

Толкиен, конечно. В какой-то момент перечитала все, что есть у Льюиса: и «Нарнию», и все остальное. А потом были Остин, Бронте, Диккенс и многое другое. Но мультфильмы были основным хребтом.Я очень люблю The Tale of Princess Kaguya режиссера Isao Takahata; классический фильм из 80-х The Last Unicorn, снятый Jules Bass и Arthur Rankin; и еще один фильм из того же времени, абстрактный Angel’s Egg режиссера Mamoru Oshii. Все свободное время смотрю новые короткометражки и пилоты. Лет 10 назад увидела очередное кино и подумала: если есть доступ к таким фильмам, можно жить почти в любых условиях. Я вообще обожаю анимацию, этот метод.

Чем анимация отличается от другого художественного языка?

Я намного лучше понимаю эмоции анимационного персонажа, чем живого человека. Люблю живое кино, но мультфильм для меня более реален. Он существует в поле первозданной реальности.

Только ли анимация входит в круг ваших профессиональных интересов?

Сейчас я работаю над графическим романом в жанре фэнтези для детей среднего школьного возраста. Изначально мы планировали сделать его анимационным фильмом, но это полный метр, а на полный метр нужны очень серьезные деньги. И поэтому мы решили выпустить историю без невероятных финансовых вложений — раз в двадцать меньше, наверное. И мне это по зубам. Уже есть дизайн персонажей, заканчиваю расписывать сценарий для раскадровки, и в конце сентября начинает работать художник.

Жанр фэнтези очень популярен у нынешних подростков, кстати. Почему, как вы думаете?

Возможно, потому, что для сегодняшних подростков сложновато сделать реалистичную историю, чтобы, с одной стороны, было похоже на правду, а с другой — что-то еще и происходило. Сейчас такой уровень несвободы в детской жизни! Почти всегда ребенок под надзором, очень сложно ввязаться в приключения. А фэнтези — тот возраст героев, который понятен подростку, и у этих героев есть полная свобода: свобода бежать, лететь, совершать ошибки.

Фото из архива Анны-Эстер Волож