«После Кубка мира 2022 года все человечество охватила лихорадка круглого мяча, и этот вид спорта утвердился как лучший способ урегулирования международных проблем. Благодаря ему самые бедные, самые маленькие и самые неизвестные страны смогли выйти в разряд первостепенных государств. Такое положение вещей давало возможность предаться подобию войны сроком в один час тридцать минут без применения оружия. Бирманцы могли победить испанцев, руандийцы — разнести американцев, финны — справиться с бразильцами… Футбол позволял народам блистать на международной арене вне зависимости от их языка, религии, культуры и богатств».

Звучит неплохо, да? Сейчас, в 2026 году, когда ООН фактически не справляется со своей задачей, можно было бы возложить миссию всемирного регулятора проблем планетарного масштаба на FIFA. Тем более в этом году ожидаемая выручка футбольной организации — около девяти миллиардов долларов, почти в три раза больше регулярного годового бюджета офиса объединённых под голубым флагом наций. Но нет, нельзя. Потому что в наше время футбол в телевизоре и на стадионах выполняет совсем другую функцию. Оруэлл максимально точно её определил в размышлениях Уинстона о пролах:

«Тяжёлый физический труд, забота о доме и детях, мелкие ссоры с соседями, кино, футбол, пиво и прежде всего азартные игры заполняли весь горизонт их мыслей. Держать их под контролем было нетрудно».

А ещё Умберто Эко добавил:

«Возможна ли вооружённая борьба в воскресенье чемпионата мира? Возможна ли революция в футбольное воскресенье?»

Изначально зрелище не было праздником, оно было ритуалом у костра, вокруг которого собиралось племя и наблюдало за танцами шаманов, облечённых в маски и противостоящих злым духам. Эти состязания были своего рода способом договориться с окружающим миром — с засухой или продолжительными дождями, с умершими соплеменниками или уже придуманными к тому времени богами. Зрелище не отвлекало от реальности, оно дополняло её и соединяло с ней.

Потом появились города, а вместе с ними — площади, театры и стадионы. У древних греков Олимпийские игры по-прежнему были связаны с поклонением верховному богу Зевсу, а театр был связан с культом Диониса. У них это называлось ἀγών — агон, состязание, и этот термин был гораздо выше спорта. Спор философов на площади — агон, политическая речь — агон, театральный конкурс трагиков — тоже агон. И все эти агоны становились не только зрелищами, они уже становились массовыми праздниками.

Однако империям не нужны граждане, которые после праздника расходятся по своим ойкосам с вопросами к богам и судьбе, нужен зритель сытый, оглушённый и благодарный. Греческий агон трансформируется в римскую арену, показывающую мощь государства перед толпой. Император Веспасиан на месте озера в дворцовом комплексе Нерона начал строительство Амфитеатра Флавиев, который спустя десять лет был открыт уже его сыном Титом. Это был сильный жест: Нерон забрал Рим себе, а мы вернули его римлянам. Колизей вмещал до восьмидесяти тысяч человек, там проходили гладиаторские бои, травля зверей, инсценировки сражений. Открытие Колизея длилось сто дней, и это был уже не просто праздник — это была демонстрация новой власти, что она может кормить, развлекать и контролировать Рим.

Децим Юний Ювенал, один из самых жёстких сатириков Древнего Рима конца I — начала II веков нашей эры, писал зло, мрачно и презрительно по отношению к обществу, которое, по его мнению, сгнило. В своей десятой сатире он катком прошёлся по Колизею и народу, который раньше раздавал власть и должности, а теперь сократил свои желания до двух вещей: Panem et circenses (Хлеба и цирковых игр!). Но Ювенал не просто говорит, что народ тупой, хочет пожрать и посмотреть шоу. Он подчёркивает, что народ отказался от политической воли.

Рим рухнул — механизм остался. Церковь взяла в свои руки монополию праздника: процессии, мистерии, многочисленные шествия во имя святых заменили кровь гладиаторов на кровь мучеников. Спустя некоторое время пришло понимание, что и этого человеку недостаточно, слишком много канонов, запретов и условностей. Средневековье добавило в жизнь людей новую опцию — карнавал. Не просто праздник, а разрешённый сбой в системе, где дурак становился королём, бедный смеялся над богатым, власть обливали грязью и в целом всё низкое нарочито вытаскивали наверх. Это был клапан, через который на один день можно было выпустить пар давления многочисленных ограничений. Сегодня можно всё: кричать, смеяться, танцевать, переодеваться. Но завтра утром колокола вновь зазвучат с призывом на заутреню, как обычно откроются лавки, и хозяева жизни снова станут самими собой. Мир вернётся на своё место, а вчерашнее зрелище дало свободы столько, чтобы не потребовать её всерьёз!

Постепенно в Европе начали усиливаться королевства, в Японии раскручивалась своя линия вокруг императорского мифа, в исламском мире — умма, общность верующих. На планете пошёл процесс зарождения наций — воображаемых политических сообществ, как писал Бенедикт Андерсон в своей книге:

«Нация воображается как сообщество, потому что, независимо от фактического неравенства и эксплуатации, существующих внутри неё, она всегда мыслится как глубокое горизонтальное товарищество».

И именно с этим контекстом мы вышли к возрождению Олимпийских игр. Пьер де Кубертен, возможно, думал, что возвращает миру античные идеалы агона, но на самом деле создал глобальный ритуал национального противостояния. Парадокс современных Олимпиад под пятью объединяющими кольцами и единым огнём в том, что сразу после открытия действие, призванное сплотить нации, мгновенно превращается в их противостояние: на пьедесталах почёта главные — не атлеты, а поднимающиеся за ними флаги и громко звучащие гимны. Глобальный праздник, построенный на идее мира, стал зеркалом противоречий этого мира. Бойкоты, допинговые войны, санкции на спортсменов — это просто дым, который остался от потушенного политикой чистого огня.

И вот мы снова вышли на арену. На арену чемпионата мира по футболу, который проходит сразу в трёх странах — Мексике, Канаде и США. Эта арена растянута на десятки городов, аэропортов, пограничных пунктов, на сотни отелей и фан-зон, на тысячи визовых анкет и отказов, на сотни тысяч не купленных заранее билетов. 180 000, если быть точнее.

Предыдущий чемпионат в Катаре был скандальным. Из-за эксплуатации труда мигрантов на стройках, из-за систем кондиционирования на стадионах в арабской жаре посреди пустыни, из-за ограничения свобод в системе исламского мира.

Этот чемпионат постепенно набирает обороты. По оценке Greenly, ЧМ-2026 создаст 7,8 млн тонн CO₂, что эквивалентно выбросам примерно 1,7 млн автомобилей, работающих ежедневно круглый год. И это показатель не стадионов, а перемещающихся между ними болельщиков и медиа, освещающих турнир. Летняя погода в странах чемпионата может стать тестом на экстремальную жару: во время проведения четверти матчей тепловой режим, как ожидается, превысит безопасные нормы. На этом фоне боги маркетинга FIFA придумали трёхминутный перерыв в таймах, чтобы игроки могли попить водички, — и это даст телевещателям в общей сложности дополнительно порядка десяти часов рекламного времени. Стоимость минуты рекламы — от миллиона до полутора миллионов долларов, в зависимости от матча. Сколько из этих денег дойдёт до детского поля на Кюрасао, вряд ли обсудят во время трансляции.

На фоне американской миграционной политики последних лет градус накала посещения игр растёт. США на границе отказали во въезде первому в истории чемпионатов мира сомалийскому арбитру Омару Абдулкадиру Артану, даже с визой и аккредитацией от FIFA. Сборная Ирана была вынуждена перенести тренировочную базу из Аризоны в мексиканскую Тихуану, часть административного и технического персонала вообще оказалась без американских виз, а разрешение на въезд у персов появилось только накануне матчей. Возможно, иранцы будут играть без своих болельщиков: билетная квота для национальной организации была отозвана. Футбол обещает мир без границ, но с пограничным контролем договориться не получилось.

Самая американская стадионная еда — хот-дог и пинта пива — в среднем на матче обойдутся в 30 фунтов, за эти деньги Quality Chop House в центре Лондона предлагает полноценный ланч. Цена билета на финальную игру в Нью-Джерси — официально от $2000, но на некоторых площадках доходит до 11 000, средней цены подержанного автомобиля.

Турнир формально остаётся праздником глобального единства, но фактически раскрывает все противоречия мира: политические, экономические, миграционные, климатические. То, что у древних греков называлось агоном, стало агонией.

Но среди всего этого маразма внезапно появился аргентинский блогер El Scarso, который нашёл среди всех игроков чемпионата самого тихого и незаметного — защитника сборной Новой Зеландии Тима Пейна — и решил из него сделать икону игр. Вопреки рейтингам ФИФА, он противопоставил его Мбаппе, Месси и всем остальным «роналдо». За короткое время инстаграм Тима взлетел с четырёх тысяч до пяти миллионов, и это стало выбором нового героя начинающихся игр. Рядом с футбольным Колизеем зажгли костёр, и он привлёк к себе внимание.

В рассказе Бернара Вербера в финальном матче на поле футбольной битвы выходят Таиланд и Новая Зеландия: 2030 год, футбол совсем другой, гибнут люди, матч идёт восемь часов, и правил почти нет. Там выиграл Таиланд. В этом, 2026 году, я желаю победы Тиму Пейну и всем, кто смотрит игру не как противостояние флагов, гимнов и наций. Желаю победы себе, десятилетнему пацану, стоящему на воротах во время пенальти и мечтающему отбить мяч, чтобы потом обняться со всеми игроками и мирно разойтись по домам, попить холодной воды из-под крана и заснуть под добрую сказку о Зевсе. Даже понимая сейчас, что добрых сказок там не было.