Вы начали профессиональный путь в Санкт-Петербурге, получив образование в области клинической психологии. Что привело вас к переезду в Великобританию и как этот опыт изменил ваш профессиональный путь?

В 2011 году я была начинающим специалистом и работала с пациентами, пережившими инсульт. Параллельно я работала на телефоне доверия для детей и подростков. В то время индивидуальная психологическая практика в России ещё не была настолько развита и привычна, как сегодня. Мне же хотелось лучше понять, как можно работать с человеком, когда он сталкивается с жизненными трудностями, не обязательно определенными какой-то медицинской проблемой. Было интересно познакомиться с другим взглядом, когда психологические реакции рассматриваются как естественный ответ человека на то, что с ним произошло.

Не всё обязательно нужно «лечить», иногда человеку нужно помочь понять свой опыт, переработать и найти ему место в жизни.

И, конечно, был ещё один важный фактор: мне хотелось самой испытать, что значит начать жизнь в совершенно другой стране. Тогда я ещё не знала, насколько сильно этот опыт эмиграции впоследствии повлияет на моё понимание работы с людьми.

Пришлось ли вам заново «доказывать» свою квалификацию — учиться, подтверждать степень, начинать в новой системе почти с нуля?

Да, конечно. В Санкт-Петербурге мой диплом клинического психолога позволял работать с клиентами, у меня уже была своя практика. В Великобритании пришлось сделать шаг назад и вернуться к обучению сначала в магистратуре, а затем сделать PhD. Со временем я перестала воспринимать это как необходимость начинать всё «с нуля». Скорее, это стало возможностью расширить профессиональную оптику.

Будучи билингвом и эмигрантом, я особенно заинтересовалась тем, как второй язык связан с нашим мышлением и ощущением собственной личности. Этой теме я посвятила докторскую работу с фокусом на русско-англоязычных билингвах. Параллельно продолжала профессионально развиваться в области психологии здоровья и клинической гипнотерапии.

В результате мой путь оказался необычным: он соединил опыт практической психологии и академические исследования.

Многие специалисты, переезжая в другую страну, сталкиваются с ощущением, что им нужно заново строить профессиональную идентичность. Испытывали ли вы это чувство и как оно повлияло на работу с клиентами?

Да, особенно в первый год после переезда. Мне было непросто на время отложить профессиональную идентичность и снова сесть за одну парту со вчерашними студентами. Поначалу часто замечала, что мои профессиональные взгляды отличаются от того, что я слышала от британских преподавателей, а предыдущий опыт не всегда совпадал с тем, как здесь принято смотреть на те или иные вопросы. Это временами заставляло сомневаться в себе.

Чем отличаются профессиональные взгляды британских психологов от постсоветских? Чем вообще отличается британская психологическая практика от привычной эмигранту из постсоветских стран?

Одно из главных различий в том, как в целом рассматривается психологический опыт человека. Британская практика консультирования во многом опирается на биопсихосоциальный подход. Он предполагает комплексный взгляд на состояние человека: мы учитываем биологические и физиологические реакции на стресс, привычные психологические реакции и способы справляться с трудностями, а также роль социального окружения и близкого круга или отсутствие такой поддержки.

Когда эта картина складывается из всех трёх составляющих, можно понять, на что важно опираться в работе: какие сильные стороны человека уже есть, что помогает стабилизировать его состояние и какие способы адаптации будут наиболее подходящими именно для него. Мне близок подход, который не сводит человека к его проблеме или диагнозу. Фокус скорее на том, чтобы понять его опыт, интегрировать то, что с ним произошло, и в результате улучшить качество жизни.

В более ранних психологических практиках, в том числе на постсоветском пространстве, сильнее акцентировалось то, что с человеком «не так» и что необходимо исправить. Сегодня, конечно, ситуация меняется. В этом контексте мне очень близка мысль Виктора Франкла, австрийского психиатра: «Ненормальная реакция на ненормальную ситуацию — это нормальное поведение».

Вы работаете и как учёный, и как практик. Чем психологическая травма, связанная с переездом, отличается от «классической» травмы, есть ли у неё своя специфика?

Здесь важно сначала разделить два понятия: не каждый сложный переезд является психологической травмой. Эмиграция сама по себе может быть совершенно осознанным и позитивным выбором, но даже в этом случае она связана с большим количеством изменений, которые психике приходится одновременно перерабатывать.

Специфика эмиграции в том, что потери часто неочевидны. Человек может не потерять близких, дом тоже физически существует, любимые места никуда не исчезли. Но при этом исчезает привычная повседневность: знакомые улицы, язык, ощущение компетентности и понимание того, как устроен окружающий мир.

В этом контексте иногда используют понятие «синдрома Уллиса» (описательный синдром, который не найти в классификации болезней). Речь идёт о древнегреческом герое, который после Троянской войны долгие годы странствовал, пытаясь вернуться домой. Современный эмигрант в каком-то смысле оказывается в положении Уллиса: его прежний дом продолжает существовать в памяти, но сам человек уже изменился, а возвращение, даже если оно физически возможно, не всегда означает возврат к той жизни, которую он оставил. Это состояние «между мирами» может сопровождаться тоской, одиночеством и ощущением потери.

Мне моя московская профессор говорила: «Мария, будь осторожна, ведь отсюда ты можешь уехать, а туда так и не доехать». Эти слова запали в душу, и мне очень было важно доехать.

Эмиграция — не просто перемещение из одной страны в другую. Это процесс, в котором человеку приходится заново выстраивать ощущение опоры, компетентности и принадлежности. Представьте взрослого, самостоятельного человека, который привык решать свои проблемы, а после переезда внезапно оказывается в ситуации, где ему приходится спрашивать, как открыть банковский счёт, записаться к врачу или заполнить простую форму. Даже если он прекрасно образован и профессионально успешен, на какое-то время он может почувствовать себя гораздо менее компетентным и одиноким в своем опыте. И в этом, на мой взгляд, одна из главных особенностей эмиграции: человеку приходится одновременно проживать утрату привычной жизни и строить новую.

Поэтому психологическое напряжение эмиграции часто складывается не из одного большого события, а из множества маленьких изменений и постоянной необходимости адаптироваться. Новый язык, новые правила, новая профессиональная среда, необходимость заводить отношения с нуля, постоянно принимать решения в незнакомом контексте. Всё это требует огромных ресурсов. И одновременно меняется сама идентичность. Вы уже не совсем тот человек, которым были дома, но ещё не до конца понимаете, кем становитесь здесь. Поэтому адаптация может занимать гораздо больше времени, чем кажется со стороны, иногда годы.

Итак, как же всё-таки «доехать»: в чём успех успешной интеграции, помимо внешних атрибутов — языка, работы?

«Доехать» — не обязательно полностью стать своим в новой стране. Успешная интеграция начинается с того момента, когда у вас появляется ощущение внутренней опоры и понимание: «Это моя жизнь, и я знаю, как в ней жить».

Одной из таких опор может быть привычная рутина. Например, то, как вы начинаете и заканчиваете свой день. Когда вокруг постоянно меняются обстоятельства, знакомые ритуалы дают ощущение стабильности и предсказуемости. При этом мы часто оказываемся настолько перегружены новыми задачами и впечатлениями, что забываем о необходимости отдыхать. Иногда полезно сознательно выделять хотя бы полчаса в день на время без новых стимулов: отложить телефон, выключить сериалы, не читать новости и просто дать нервной системе немного отдохнуть. Можно пройтись в тишине, посидеть спокойно или заняться чем-то знакомым и приятным.

Вторая важная опора — социальные связи. И здесь не обязательно ставить себе задачу срочно найти новых друзей и построить близкие отношения. На это тоже нужны силы. Иногда гораздо полезнее регулярное, но дозированное общение: выпить кофе со знакомым, сходить на мероприятие без обязательной цели с кем-то подружиться или созвониться со старыми друзьями.

Интеграция — не гонка, в которой нужно как можно быстрее стать «своим». Это постепенное создание жизни, где у вас есть свои привычки, люди и, главное, ощущение, что вы в этой жизни не просто справляетесь, а действительно живёте.

Существует распространённое мнение: если человек сам выбрал переезд, значит, он должен быть счастлив и благодарен за новую жизнь. У ваших клиентов какие переживания чаще всего скрываются за фразой «просто скучаю по дому»?

Нельзя обобщать эмиграционный опыт: каждая история индивидуальна, и каждый человек адаптируется по-своему. Но за фразой «я просто скучаю по дому» часто стоит гораздо больше, чем тоска по конкретному месту. А желание найти новую идентичность сталкивается с трудностями: нужно понять правила, адаптировать свои привычные стратегии к другой культуре и постоянно проверять себя: правильно ли я понял, правильно ли поступил?

Социализация — очередная преграда. Многие эмигранты сталкиваются с острым одиночеством: трудно найти «своих» и одновременно трудно самому стать «своим» в новой культуре. А заводить близкие дружеские отношения во взрослом возрасте вообще гораздо сложнее, чем в школе или университете, когда мы проводили вместе огромное количество времени и общение возникало практически само собой.

При этом человеку бывает сложно даже позволить себе прожить эти чувства. Возникает своеобразное чувство вины: «Я сам выбрал эту жизнь, у меня есть возможности, которых раньше не было, почему же я жалуюсь?» Мы одновременно можем чувствовать себя очень удачливыми и очень одинокими. И эти чувства совершенно не противоречат друг другу.

Может появиться желание приуменьшить свои достижения. Ведь мы сравниваем себя с местными людьми, для которых язык и культурный контекст никогда не были препятствием, или с теми эмигрантами, которые, как нам кажется, справились быстрее и успешнее. При этом забываем оглянуться назад и увидеть, какой путь уже пройден.

Мы смотрим на огромный список того, что ещё предстоит сделать, и почти не замечаем того, что уже смогли. Эмиграция — еще и жизнь с определенным уровнем неопределенности, связанной с работой, документами, поиском жилья, адаптацией к новым правилам.

Когда неопределённость становится постоянной, психика может надолго оставаться в состоянии повышенной готовности и стресса. Поэтому, когда человек говорит «скучаю по дому», я бы не стала сразу воспринимать это буквально. Мы скучаем по определённости, по ощущению компетентности, по своему привычному «Я», по возможности говорить без усилий на родном языке, по людям, которые понимают нас без дополнительных объяснений.

Почему некоторые люди сталкиваются с тревогой или эмоциональным истощением не сразу после переезда, а спустя несколько лет, когда внешне они уже полностью адаптировались?

Эмоциональное выгорание и реакции на сильный стресс действительно могут проявляться не сразу. Иногда человек способен годами функционировать в режиме повышенной нагрузки, потому что в данный момент у него просто нет возможности остановиться и почувствовать, насколько ему тяжело.

Наш мозг — очень древняя и эффективная система, прежде всего настроенная на выживание. Когда мы сталкиваемся с длительной неопределённостью, он может воспринимать ситуацию как потенциальную угрозу и поддерживать состояние постоянной готовности. Конечно, ожидание решения по эмиграционному статусу, например, — это не то же самое, что встреча с тигром. Но для нашей нервной системы и то и другое может означать: «сейчас не время расслабляться, нужно быть начеку».

На этой системе выживания человек действительно может продержаться очень долго. Нужно получить документы, найти жильё, устроиться на работу, разобраться с медицинской системой, выстроить новые отношения, решить финансовые вопросы… Список можно продолжать бесконечно. Пока всё это происходит, мы просто продолжаем действовать. А потом непосредственные проблемы заканчиваются. Документы получены, жильё найдено, работа налажена, жизнь наконец становится более предсказуемой. И именно в этот момент психика впервые чувствует: стало безопаснее. Появляется возможность перестать «держаться», и тогда наружу могут выйти эмоции, на которые раньше просто не было времени или внутреннего ресурса.

Как врач я с подобным сталкиваюсь у пациентов, которые успешно прошли длительное лечение, например от онкологического заболевания: пройдены несколько циклов химиотерапии, операции, и наконец, когда рак побежден и настало время наслаждаться жизнью, наступает депрессия. Пациент с недоумением воспринимает это: «Почему сейчас? Ведь я так хорошо держался». Иногда человека это пугает: «У меня ведь всё хорошо. Почему же мне плохо?» Но такая реакция не обязательно означает, что с ним что-то не так. Иногда это как раз момент, когда психика получает возможность переработать пройденное. Задача в этот период — постепенно научиться выходить из режима выживания и снова возвращать в жизнь не только безопасность, но и удовольствие, интерес, способность просто жить, а не справляться.

Вы сочетаете академический подход, основанный на исследованиях, с практической работой в терапии. Как научная подготовка влияет на ваш подход к клиентам?

Научная подготовка для меня прежде всего означает умение смотреть на человека целостно. В своей работе я опираюсь на биопсихосоциальный подход: мы не рассматриваем психологическую проблему только как набор симптомов, которые нужно убрать.

Важно понять, как между собой связаны мысли и убеждения человека, его эмоциональное состояние, реакции тела на стресс, отношения с близкими и более широкий социальный контекст. Поэтому я не верю в универсальный метод, который одинаково хорошо подходит всем. В зависимости от запроса могу сочетать разные подходы. Например, когнитивно-поведенческая терапия помогает разобраться с привычными мыслями и убеждениями, которые когда-то могли быть полезными, но в новых обстоятельствах начинают мешать. ACT и клиническая гипнотерапия позволяют по-другому работать с эмоциями, внутренним напряжением и отношением человека к собственному опыту. При работе с последствиями травматического опыта я также использую EMDR.

Для меня важно, чтобы выбор метода был не вопросом личных предпочтений терапевта, а основывался на том, что известно о его эффективности и подходит ли он конкретному человеку. При этом научный подход не означает механического следования протоколу. Исследования дают нам ориентиры, но каждый человек приходит со своей историей, поэтому терапия должна оставаться индивидуальной.

Как в вашей практике сочетаются клинический гипноз, КПТ и EMDR, и почему именно эта комбинация оказалась эффективной для работы с последствиями травмы?

Для меня сочетание этих подходов — возможность работать с разными уровнями одного и того же опыта: мыслями и убеждениями, эмоциональными реакциями. Когнитивно-поведенческая терапия помогает посмотреть на то, как наш прошлый опыт сформировал определённые убеждения и привычные реакции. Иногда стратегии, которые когда-то действительно помогали нам справляться, в новых обстоятельствах уже перестают быть полезными. Тогда мы можем постепенно пересматривать их и формировать новые, более адаптивные способы реагирования. Клиническая гипнотерапия позволяет работать с эмоциональной стороной опыта, например, c тревогой и реакциями, которые бывает трудно изменить только через рациональное осмысление. А EMDR я использую прежде всего при работе с последствиями травматического опыта. Здесь задача не просто вспомнить или логически объяснить то, что произошло, а помочь психике переработать опыт, который продолжает влиять на эмоциональные и телесные реакции человека в настоящем.

Поэтому я не воспринимаю эти методы как три отдельные техники. Скорее, это разные инструменты, которые могут дополнять друг друга в зависимости от конкретного запроса. Мы можем работать с тем, что человек думает, что он чувствует, как он реагирует и какой прошлый опыт продолжает влиять на его жизнь сегодня.

Клинический гипноз до сих пор окружён мифами из-за его связи с эстрадными шоу. Что происходит во время терапевтического гипноза и кому этот метод может быть полезен?

Клинический гипноз действительно до сих пор окружён мифами. Но терапевтический гипноз имеет с ними очень мало общего. На самом деле гипнотические состояния гораздо естественнее, чем принято думать. Мы можем входить в них несколько раз в течение обычного дня, даже не замечая этого. Например, когда едем по хорошо знакомому маршруту и вдруг понимаем, что уже приехали, хотя почти не помним саму дорогу. Или когда смотрим в окно поезда на проносящиеся мимо поля и леса и настолько погружаемся в свои мысли, что перестаём замечать окружающее. Похожее состояние возникает и при засыпании, когда мы уже не совсем бодрствуем, но ещё не спим.

 Во время терапевтического гипноза человек не теряет сознание и не отдаёт контроль терапевту. Вы понимаете, что происходит, можете разговаривать, задавать вопросы и в любой момент остановить процесс. В этом смысле гипнотический транс можно сравнить с очень глубоким состоянием сосредоточенности и медитацией.

 Такое состояние может облегчать работу с эмоциональным опытом: например, помогает исследовать переживания, которые сложно выразить только словами, снижать избыточное напряжение и формировать новые способы реагирования. Иногда мы также используем гипнотерапию, чтобы мысленно «отрепетировать» будущие ситуации или по-новому переработать прошлый опыт.

 При этом гипноз не стирает воспоминания и не выключает сознание. Цель не в том, чтобы заставить человека что-то сделать, а в том, чтобы создать условия, в которых он может по-новому взаимодействовать со своими мыслями и эмоциями. Поэтому клинический гипноз может быть полезен не только при работе с последствиями травматического опыта, но и при тревоге, стрессе и других состояниях, где человеку важно изменить не только то, что он думает, но и то, как он это переживает.

Среди ваших клиентов много людей, которые внешне успешны: они строят карьеру, создают семьи, адаптируются в новой стране. Почему именно такие люди иногда сталкиваются с тревогой, выгоранием или ощущением потери себя?

Мне кажется, здесь есть определённый парадокс. Люди, которые много достигают, нередко умеют превращать внутреннее напряжение в энергию для движения вперёд. Иногда именно сложный жизненный опыт формирует качества, которые помогают человеку становиться сильнее. Но у этого механизма есть обратная сторона.

То, что однажды помогло справиться с трудностями, не обязательно остаётся полезным на протяжении всей жизни. Если человек привык постоянно преодолевать (себя, обстоятельства), то со временем это может превратиться в состояние бесконечной гонки.

Пока сил достаточно, такая стратегия может выглядеть как амбициозность и высокая работоспособность. Но ресурсы не бесконечны. И иногда человек впервые сталкивается с тревогой именно когда внешне у него всё хорошо. Возникает ощущение: «А что теперь? Если я перестану всё время стремиться к большему, кто я тогда?» Отсюда может появляться страх остановиться. Рядом с этим часто возникает и синдром самозванца: «А вдруг я больше не смогу? А вдруг все увидят, что я на самом деле не настолько компетентен, как они думают?»

Особенно сложно бывает людям, которые привыкли справляться самостоятельно. Для них признать усталость или попросить о помощи иногда психологически сложнее, чем продолжать работать на пределе. Поэтому терапия в таких случаях — это не обязательно про то, чтобы «стать менее амбициозным» или отказаться от достижений. Важнее перестать использовать постоянное напряжение как единственный источник движения вперёд. И тогда нам действительно приходится заново учиться отдыхать без чувства вины, радоваться без ожидания, что обязательно произойдёт что-то плохое, и чувствовать свою ценность не только тогда, когда мы чего-то достигли.

Как эмиграция влияет на отношения в паре? Почему переезд может как укреплять отношения, так и становиться испытанием?

Эмиграция — это большой жизненный опыт. Она может как укрепить отношения, так и стать серьёзным испытанием, так как в отсутствие привычного круга значительная часть эмоциональной поддержки ложится на партнёра.

Особенно интересно это проявляется в браках между людьми из разных культур. У партнёров могут отличаться представления о семье, финансовой независимости и распределении бытовых обязанностей. А после переезда эти различия часто становятся гораздо заметнее. Но культурные различия сами по себе не делают отношения хуже. Они могут дать паре возможность сознательно создать свои собственные правила и договорённости. Поэтому эмиграция становится своего рода стресс-тестом для отношений. Она показывает, умеют ли партнёры говорить о своих потребностях и поддерживать друг друга, не требуя при этом отказаться от собственной идентичности. В конечном счёте вопрос не только в том, как построить совместную жизнь, но и как в этой совместной жизни сохранить себя.

Как жизнь между двумя культурами влияет на ощущение собственной идентичности? Можно ли полностью интегрироваться в новую страну, не потеряв связь с прошлым?

Мне кажется, одна из самых важных вещей в жизни между двумя культурами — это понимание, что вам не нужно выбирать между «старой» и «новой» версией себя. Эмиграция не обязательно означает, что одну идентичность нужно заменить другой. Наоборот, у вас появляется возможность взять из каждой культуры то, что вам близко, сохраняя при этом собственные ценности и ощущение себя.

При этом адаптация не означает, что мы должны полностью отказаться от привычных способов жить и чувствовать. Иногда нужно менять свои стратегии в соответствии с новыми обстоятельствами, а иногда, наоборот, сохранять то, что является важной частью нашей личности. И этот баланс может меняться вместе с нами, с возрастом, обстоятельствами и этапами жизни. Поэтому я бы воспринимала жизнь между культурами не как необходимость постоянно выбирать, «кто я на самом деле», а как возможность становиться более гибким человеком, добавляя к своей идентичности новые навыки и способы смотреть на мир.

Какие небольшие изменения в повседневной жизни действительно помогают укрепить психологическую устойчивость после больших перемен?

После больших перемен психологическая устойчивость обычно формируется не за счёт одного большого решения, а из небольших повторяющихся и привычных действий.

Прежде всего, стоит вернуть в жизнь предсказуемость. Регулярный сон, нормальное питание, привычные ритуалы начала и окончания дня могут звучать банально, но именно они дают нервной системе ощущение опоры, особенно когда вокруг много нового и неопределённого.

Важно также не оставлять жизнь только в режиме «надо». В расписании должно быть место не только для работы и решения проблем, но и для того, что приносит удовольствие.

Ещё одна важная вещь — поддерживать социальные связи. После переезда легко сосредоточиться на работе, документах и бытовых задачах и незаметно оказаться в социальной изоляции. А человеческое общение необходимо для нашего благополучия.

И, пожалуй, самое главное — это научиться замечать собственное состояние до того, как организм уже вынужден сказать: «Я больше не могу». Устойчивость — это не бесконечный бег, а способность вовремя заметить, что вам нужна пауза. Таким образом, заботой о себе зачастую может стать разрешение себе ничего не достигать хотя бы какое-то время.

Что делать, если тревога или паника появляются вроде бы «на ровном месте», спустя годы после переезда?

Первое — не пугаться самой тревоги и не пытаться сразу найти рациональное объяснение. Тревога не всегда возникает из-за того, что происходит прямо сейчас. Иногда она может быть связана с накопленным стрессом, который человек долгое время просто не мог себе позволить прожить. Иногда достаточно небольшого триггера (фразы, запаха, ощущения неопределённости), чтобы активировалась старая реакция.

Если вы переживаете панические состояния, важно также помнить, что паническая атака сама по себе не означает, что с человеком происходит что-то опасное. Чем сильнее мы пугаемся собственных телесных ощущений и пытаемся убежать от сердцебиения, головокружения, нехватки воздуха, тем сильнее может становиться тревога. Если такие эпизоды повторяются и мешают жить, я бы не советовала просто «терпеть» их. Важно разобраться, что именно поддерживает тревогу, научиться по-другому реагировать на её проявления и при необходимости обратиться за профессиональной помощью.

Иногда проблема не в том, что тревога появилась спустя годы. Возможно, это первый момент, когда у человека наконец появились ресурсы остановиться и услышать, что с ним происходит.

Что сегодня, спустя годы жизни в Великобритании, стало для вас настоящим «домом», и стало ли вообще?

Наверное, прежде всего люди. И это не обязательно знакомые и друзья только моей культуры или, наоборот, британцы. Со временем начинаешь замечать, что общего между нами гораздо больше, чем различий, даже если наши жизненные истории и культурный опыт очень разные.

Дом для меня всё меньше связан с конкретным местом и всё больше с ощущением сопричастности и возможности быть собой рядом с другими людьми. А если нужен самый быстрый телепорт домой — это, конечно, знакомая домашняя еда. Иногда одного запаха любимого блюда детства достаточно, чтобы на несколько минут оказаться где-то очень далеко отсюда!

Если бы вы могли сказать что-то себе, той, которая только приехала, что бы это было?

Я бы сказала себе: «Будет сложно. Но ты даже не представляешь, как интересно!» Наверное, добавила бы только одно: не пытайся слишком быстро стать той, кем, как тебе кажется, ты должна стать в новой стране. Иногда самый интересный путь начинается именно с того момента, когда старой карты больше нет.

Вы преподаватель психологического консультирования в университете. Как опыт преподавания изменил вас как психолога?

Преподавание — это постоянный обмен. Мне очень повезло с коллегами: среди них настоящие фанатики своего дела, и при этом мы все активно занимаемся исследованиями. Я продолжаю учиться у них каждый день.

Студенты тоже дают очень много. Психология часто привлекает молодых людей, которые сами пережили непростой опыт и теперь хотят лучше разобраться в себе и в том, как устроена психика. Они приходят со своими взглядами на мир, на отношения между людьми и на то, каким они хотят видеть будущее. Мне интересно слушать их и понимать, как меняется восприятие мира у нового поколения. Это держит меня в тонусе, не позволяет останавливаться в профессиональном развитии.

То же самое касается психологического консультирования. Психология — очень динамичная область, и мы постоянно узнаём больше о том, как работает мозг, какие методы психологической помощи действительно эффективны для разных задач. Преподавание заставляет меня постоянно следить за новыми исследованиями, терапевтическими подходами, разбираться в них глубже и пропускать через собственное профессиональное мышление. А затем я могу переводить эти знания на понятный язык: для студентов, для клиентов и, если возникает интересный исследовательский вопрос, использовать их как основу для собственного исследования.

Наверное, поэтому я не воспринимаю преподавание и практику как два отдельных направления. Они постоянно обогащают друг друга и помогают мне оставаться любопытным, развивающимся специалистом.