Jesus Christ Superstar

Есть мюзиклы, которые со временем становятся репертуарной классикой. А есть такие, которые, сколько бы лет ни прошло со дня первой премьеры, продолжают звучать свежо, остро и живо, как будто вчера написаны. Jesus Christ Superstar — из их числа: это не музейный экспонат эпохи рок-опер, а нервный, пронизанный электрическими разрядами любви и страха разговор о власти, вере, славе, предательстве и человеческой усталости. Без малого шестьдесят лет назад эта музыка перевернула сознание молодежи, многих привела к вере: переосмысленной, полной любви, а не аксиомных запретов.

Созданная Эндрю Ллойдом Уэббером и Тимом Райсом в 1969-м, рок-опера переносит зрителя в последние дни жизни Иисуса, второй акт начинается Тайной вечерей и молением о чаше. В центре внимания здесь не только Христос, но и Иуда: ученик, свидетель, обвинитель, человек, который не может отличить любовь от ревности, а миссию от опасного мифа. Именно через призму его отчаяния, гнева, ревности и тьмы мы рассматриваем эту историю. Как рождается культ? Как человек оказывается погребён под сиянием собственного образа?

Режиссер этой версии Tim Sheader делает живой музыкальный театр. Сейчас он худрук Donmar Warehouse (где сделал спектакль «Natasha, Pierre & the Great Comet of 1812»). А раньше руководил Regent’s Park Open Air Theatre, где поставил более двадцати спектаклей, в том числе Jesus Christ Superstar в 2016-м.

Нынешняя постановка в Palladium возвращает зрителю ту энергию, благодаря которой Jesus Christ Superstar когда-то взорвал представления о музыкальном театре. Особая интрига этой версии — Sam Ryder в роли Иисуса, британский певец, ставший национальным любимцем после Eurovision 2022, где его «Space Man» принёс Великобритании второе место, а ему самому — огромную зрительскую любовь. Иисус станет его дебютом в главной роли. Он выходит на сцену West End в партии, которая требует невероятной вокальной мощи. Рядом с ним Иуда (Tyrone Huntley). Их противостояние становится сердцем спектакля: трагедией двух людей, слишком близко подошедших к тайне власти и жертвы.

Хореография Drew McOnie и сценография Tom Scutt делают эту историю пространством, где древность и сегодняшний день накладываются друг на друга. И потому главный вопрос спектакля остаётся не богословским, а человеческим: что мы делаем с теми, кого сначала превращаем в кумиров, а потом приносим в жертву?

Glengarry Glen Ross

Glengarry Glen Ross, пьесу David Mamet, получившую Пулитцеровскую премию в 1984 году, поставил грандиозный Patrick Marber. В постановке — только женский состав. В том числе здесь играет Rosa Salazar (Roma) и блистательная Indira Varma (Levene).

А пьеса очень, очень специфическая. На первый взгляд, сюжет прост и почти анекдотически жесток. В чикагской конторе по продаже недвижимости группа агентов бьётся за выживание, каждый за свое, естественно. В этом безжалостном конкурсе есть призы: победителю — Cadillac, за второе место — набор ножей для стейков, остальных ждет увольнение. Продают любой ценой: обманывают, давят, соблазняют, унижают и унижаются сами, шантажируют, крадут. Кунсткамера пороков, где мораль — роскошный препарат из тушек проигравших. Здесь, в жестоком, циничном мире, человек стоит ровно столько, сколько он сумел продать. Не больше ни на пенни. Здесь нет места слабости, дружбе, достоинству или, не дай бог, сочувствию. Только сделки, проценты, списки клиентов, страх увольнения и словесная мясорубка, в которой каждый пытается перекричать другого, пока сам не оказался под бешено крутящимся ножом. А еще это пьеса о языке, который может стать оружием. Куда там: волшебным заклинанием. Какая там «Авада Кедавра»! Тут каждая реплика — удар локтем в глаз, тут перебивают, грубят, язвят. 

Patrick Marber — сам выдающийся драматург, лауреат Tony Award и режиссёр недавней бродвейской версии Glengarry Glen Ross — не зря вновь ставит пьесу Мэмета с полностью женским составом. Текст этот воспринимали как квинтэссенцию мужской агрессии, и вдруг выясняется, что дело не в биологии, а в системе, которая выращивает жестокость в ком угодно. Серпентарий, террариум: тут нет ни капли тестостерона, но есть холодный немигающий взгляд, вечная готовность к броску и смертельному укусу. Трудно сказать, что страшнее. Indira Varma здесь играет теряющую хватку королеву, полную ужаса и отчаяния: она вот-вот промахнется.

Glengarry Glen Ross — это история про страх (узнаваемый страх конкуренции) и потому неприятная история. Ни актрисы, ни Марбер, ни Мэмет не предлагают зрителю удобной дистанции: язык успеха, давления и вечной гонки давно звучит и вокруг нас, а иногда, к несчастью, и внутри.

The Misanthrope

Да-да, это Мольер. Но не в парике и кружевах, а в новой версии Martin Crimp, одного из самых острых современных британских драматургов. Его международную репутацию закрепила пьеса Attempts on Her Life 1997 года — один из ключевых текстов европейского театра конца XX века.

Crimp тщательно исследует, если угодно, язык вранья и оправданий. Его интересует, как люди говорят о случившемся и как через слова рождается насилие, соблазн, самообман. Этот взгляд на драматургию так точно подходит к Мольеру: ведь «Мизантроп» — тоже пьеса о языке, о светской лжи, о том, как общество выживает благодаря красивым фразам и взаимному лицемерию.

Важный корпус текстов Crimp — его адаптации французской классики: тут и Жене, и Ионеско, и Кольтес, и, конечно, Мольер. Это не переводы, а именно пересборки. То, что в британском театре называется after: понять, где в старой пьесе спрятан современный механизм (так был сделан его Cyrano de Bergerac, поставленный Jamie Lloyd в Playhouse Theatre в 2019 году).

В нынешней постановке «Мизантропа» режиссера Indhu Rubasingham Альцест превращается в Alice — женщину, которая так же, как и Альцест, невыносима, так же права, смешна и опасна для общества. Ее играет Sandra Oh, актриса, знакомая зрителям по Killing Eve и Grey’s Anatomy: точная, нервная, яркая. Это ее дебют не только в National Theatre, но и на лондонских подмостках вообще.

Интересно, что, как и в случае с Glengarry Glen Ross, подмена мужского персонажа женским высвечивает новый смысл. Что происходит с женщиной, которая позволяет себе ту степень резкости, принципиальности и презрения к компромиссам, которую культура охотно романтизирует в мужчинах?

Вокруг Sandra Oh собрана очень интересная актерская команда: Paul Chahidi — тончайший комедийный актёр театра и телевидения, Tom Mison, знакомый широкой публике по Sleepy Hollow, Jemima Rooper с богатым телевизионным и сценическим багажом, и Abigail Cruttenden, чьё лицо хорошо известно зрителям британских сериалов. Короче говоря, этот «Мизантроп» — не столько бенефис Sandra Oh, сколько настоящий ансамбль, острая комедия нравов, где каждый персонаж — самостоятельный источник социального напряжения.

To Kill a Mockingbird

Это не совсем премьера, а возвращение спектакля на West End. To Kill a Mockingbird — сценическая адаптация знаменитого романа Harper Lee, написанная Aaron Sorkin, которую поставил режиссер Bartlett Sher. А в роли Аттикуса Финча мы вновь увидим Richard Coyle, который уже играл в этом же спектакле в 2022 году.

Соркин, автор The West Wing, A Few Good Men и The Social Network, превращает историю, написанную Харпер Ли в 1960-м и получившую «Пулитцера» год спустя, в напряжённый разговор о том, что значит быть «хорошим человеком» внутри плохой системы. Сценическая версия сохраняет историческое время романа: Алабама 1930-х годов, Великая депрессия, расовая сегрегация и маленький город, где предрассудки давно стали частью повседневного порядка. Но именно эта историческая дистанция делает спектакль особенно острым сегодня: он показывает не абстрактное прошлое, а механизм общественной несправедливости.

Bartlett Sher строит спектакль как воспоминание и судебное разбирательство одновременно. Детский взгляд в прошлое Скаута (Anna Munden), Джема (Gabriel Scott) и Дилла (Dylan Malyn) не смягчает происходящее, а делает его ещё болезненнее: мы видим не только саму несправедливость, но и момент, когда ребёнок впервые понимает, что взрослые могут быть трусливыми, жестокими и уверенными в собственной правоте. В этом смысле To Kill a Mockingbird — не только courtroom drama, но и история утраты невинности: личной, семейной, национальной.

В сценической версии Соркина взрослые люди, оглядываясь в прошлое, вспоминают и заново проживают детский опыт. Аттикус (Richard Coyle) не просто памятник нравственной безупречности, иначе было бы скучно. Он мучительно пытается понять, достаточно ли одной порядочности там, где закон, язык и общественное мнение уже заражены несправедливостью? Очевидно, нет. Или все-таки да?

Коула знают по театральным работам, включая The Player Kings и Macbeth, а также по экранным ролям, в том числе в Fantastic Beasts: The Secrets of Dumbledore.

Sho-sha

Иногда любовь сама становится последним убежищем. Она не защищает от катастрофы, нет, просто удерживает человека от полного исчезновения. Sho-sha, вдохновлённая романом Исаака Башевиса Зингера, именно такая история: камерная, тревожная, сновидческая притча о памяти, изгнании и невозможной попытке найти дом в рушащемся мире.

Новый спектакль режиссера Anya Ostrovskaya, Sho-sha, представлен в рамках июньского WIP Festival в Playhouse East — фестивальной программы новых и развивающихся работ независимых авторов. Ostrovskaya выбирает для Sho-sha не путь исторической реконструкции, а форму сновидческого путешествия: два актёра удерживают целый исчезающий мир — Варшаву 1930-х, память о детстве, библейский образ ковчега и любовь, которую герой пытается спасти из-под надвигающегося потопа истории.

Два актёра, Lev Lesser и German Segal, играют здесь всех: и писателя, и Шошу, и других людей. Короче, целый мир, город, сон, ковчег, прошлое и надвигающуюся беду. Такая камерность здесь не недостаток, а точная форма: память ведь редко приходит к нам как массовая сцена.

German Segal играет и Шошу, и других персонажей, то есть героиня становится образом памяти, утраченной любви, дома, исчезающего мира. Это не гендер-свап в прямом смысле, а театральная условность: Шоша как фантом, голос, воспоминание, фигура сна, ускользающая красота.

Lev Lesser (Aaron Greidinger), молодой еврейский писатель в Варшаве 1930-х. Он живёт между языками и эпохами: сын старого еврейского мира, человек литературы, мечтающий закончить свою пьесу, и одновременно свидетель времени, в котором сама возможность будущего становится всё более призрачной. Сгущается угроза нацистской оккупации, Европа темнеет, привычная жизнь трещит по швам. Личная драма художника внезапно оказывается вполне насущным вопросом выживания. Уехать или остаться? Писать или спасаться? Верить в чистое искусство или признать, что история уже сильнее любого текста?

Варшавская реальность переплетается со сном, библейским мифом и памятью. Aaron превращается в Ноя, человека, стоящего лицом к лицу с Великим потопом. Кого и что можно взять с собой? Частная история изгнания превращается в мифологический троп. Всемирный потоп смывает города, детство, целые культуры. И среди этих вод Аарон ищет Шошу, свою потерянную детскую любовь, женщину-воспоминание, женщину-загадку, образ дома, которого, возможно, уже нет.

Интересно, что Ostrovskaya два года назад ставила спектакль The World of Yesterday: A Cabaret Evening, по мемуарам Стефана Цвейга. Это была её собственная адаптация: она сама написала сценическую версию. Формой спектакля режиссер выбрала кабаре, танцующее и поющее в воображении Цвейга. Тогда несколько актёров играли разные периоды его жизни, разных людей из его памяти. Так что в Sho-sha вырисовывается очень ясная режиссёрская линия Ostrovskaya: её интересуют Европа перед катастрофой, изгнание, язык, потерянный дом, литература как ковчег. Сначала Цвейг и его исчезающий «вчерашний мир», теперь Зингер и Варшава 1930-х.