Ваш новый фильм «Ненаписанная пьеса» принимает участие в конкурсной программе Rain Dance Festival.

Это большой фестиваль, на котором представлены не только анимация, но и художественное и документальное кино. Это довольно крутой фестиваль, он квалифицирует на Oscar и на BAFTA.

Честно говоря, для меня это феноменальная история, потому что фильм нигде не берут. Я получаю отказы пачками! Причин этому может быть миллион: как содержательных, так и иного плана. Не хочу думать, что моё местонахождение — я пишу в заявках, что живу в Израиле — тоже имеет значение. Скорее всего, не имеет. Ну и если предположить, что Россия — это сегодня персона non grata для европейских стран, то я не то чтобы выступаю в этом фильме на актуальную тему против войны.

Спорный вопрос. Образ власти в фильме, мягко говоря, не комплимент!

Ну да, но в это надо вникнуть, надо ж рассмотреть. И ещё мне кажется, что сейчас рулит прямая образность, плакатная. И если это не прямое, в лоб, высказывание, то разбираться с этим, может быть, и не будут. Особенно если сюжет решён сквозь такую дымку: не ностальгия, конечно, но некий свет времени. Этот свет я стараюсь передать вне зависимости от того, что происходит по сюжету. И, возможно, сейчас «свет времени из России» никому не нужен, не вписывается в общемировой контекст. Может быть, домыслы, но я так, наверное, сказала бы, будучи на месте фестивальных отборщиков, не стремящихся рассмотреть художественные образы. 

Почему именно драматург Александр Володин стал темой фильма? Вы же кино снимали почти десять лет?

Это преувеличение. Чистых съёмок в нём три с половиной года, что тоже, в общем, для метража в пятнадцать минут — фантастическое время, обусловленное внешними обстоятельствами. А десять лет — скорее, время с самого зарождения идеи. Мы писали сценарий вместе с Виктором Шендеровичем. У нас прежде был альбом «22-й троллейбус и другие этюды», он возник очень быстро, в течение буквально года: придумали его, сделали и напечатали. И среди прочего там было эссе о Володине. Виктор его знал лично, даже играл в его пьесе «Две стрелы» в Театре-студии под руководством Олега Табакова.

Это дипломный спектакль курса в конце семидесятых, если не ошибаюсь.

Это вообще первый набор в Табакерке был. И потом долгое время Виктор с Володиным общался, он один из важных людей в его жизни. А для меня Володин — это навсегда «Пять вечеров». С юности фильм в меня попал, он до сих пор в моей личной пятёрке лучших фильмов мирового кино вместе с Тарковским и Феллини.

Так вот, нам с Виктором хотелось написать сценарий к мультфильму. Мы стали думать, о чём бы это вообще могло быть. А поскольку я всегда в фильмах иду от себя, от того, что меня окружает, то мы сначала попытались зафиксировать текущее время: 2016-2017 годы, время белоленточного движения, Болотной. И мы придумали персонажа: девочку, которая живёт в этом мире, потом уезжает, какая-то любовная история там была на той Болотной. Писали мы его, писали… И я вдруг поняла, что реальность настолько опережает наши фантазии, что всё, что мы пишем, мгновенно становится публицистикой, новостной лентой. Было совершенно невозможно угнаться за временем, зафиксировать его. И в какой-то момент Шендерович сказал: «Давай сделаем фильм о Володине!»

Я сначала удивилась: что в нём такого, кроме того, что он просто колоритный персонаж. Нос-баклажан, маленькие глазки, эксцентричная пластика — всё совершенно анимационное. Но я не очень понимала, как вообще подойти к сценарию, потому что пересказывать биографию Володина смысла не было. Этим сейчас многие, кстати, занимаются: снимают анимационное кино о писателях, об их жизни. Но мне это совершенно неинтересно. Мне нужен был какой-то образ, ход.

Так было до тех пор, пока я не прочитала о таком эпизоде в его жизни: в 1999 году он получил премию «Триумф», приехал с ней в Петербург, шёл мимо напёрсточника. Там стояла пара, муж и жена (естественно, подставные!), которые разыгрывали сцену: муж проигрывался, а жена его за это пилила. И Володин начал вдруг этому мужику сопереживать, стал ему давать денег… В общем, когда деньги кончились, он съездил за премией, привёз её на вокзал и всё профукал. Я просто обалдела, когда прочитала эту историю.

Понятно, что Володин знал, кто такие напёрсточники, но он настолько поверил в эти предлагаемые обстоятельства! Вот что это такое? Наваждение, азарт или детская абсолютно вера? Мне показалось, что эта история — ключ ко всему его человеческому образу, и может стать ключом к нашему фильму.

Сейчас и правда выходит огромное количество фильмов-байопиков — и анимационных, и художественных, — героями которых становятся почти наши современники: от Фредди Меркьюри до Булгакова. Почему вдруг режиссёры стали интересоваться теми, кто совсем рядом?

Наверное, у каждого свои причины для этого. У меня не было задачи оглядываться именно на современника. Просто для меня Володин интересен. Я читала и стихи его, прекрасные совершенно, и пересмотрела массу материалов. Была на фестивале «Пять вечеров», который организует в Петербурге театральный критик Марина Дмитревская. Мы с ней очень много общались, она была близким человеком для Володина: он где-то написал, что «удочеряет её».

Так Володин стал для меня тоже очень близким человеком. Для меня важно, что он взял свою личную жизнь и перенёс её в искусство as is, безо всяких экивоков. И она начинает резонировать со зрителем. Он же революционер в драматургии XX века: его пьесы не о рабочих и колхозницах, не о линии партии! Это возвращение к маленькому человеку, к его судьбе. И эта история, конечно, рифма к моим предыдущим фильмам.

К «Домашнему романсу», например, посвящённому вашему детству? Это тот же «свет времени»?

Да, да, абсолютно. В 2009 году, когда мы начали снимать «Домашний романс», течения анимадок вообще не существовало, это всё — веяние последних пяти-шести лет. А мне тогда было интересно провести документальный анализ собственной жизни и одновременно превратить документ в поэтические образы. Детские воспоминания меня преследовали до того момента, пока их не сняла. И я поняла, что если не сниму о них кино, то они всё время будут возвращаться.

А «Облака»?

Это совсем другая работа. Я хотела сделать фильм о любви, включив в него несколько историй. Они очень разные, но объединены моим пониманием идеала: как это могло бы быть. Это, конечно, не док, а придуманные истории. На основе реальной истории моего приятеля сделан только один сюжет. Он действительно ехал на дачу, и к нему на капот парашютистка упала. А остальное — всё абсолютно придуманное.

Вы работаете в технике перекладки?

Да, это перекладка на многоярусном станке. Целлулоид, который грунтуется белой темперой. Пока краска свежая, ей можно придать любую текстуру, а когда она высыхает, становится крепкой, и по ней можно любым материалом работать: и карандашом, и акварелью. Совершенно благодатный материал.

Надо сказать, что это вымирающая технология. Насколько я понимаю, такие станки всего в паре мест в Москве остались. И специалистов уже нет. Кроме того, съёмка требует помещения, а помещение — это аренда. Важно, во что художники энергию вкладывают: можно поставить в комнате много компьютеров, а можно поставить два станка. Почему это всё уходит?.. У меня нет другого объяснения, кроме того, что технический прогресс над всем начинает довлеть.

Как вы храните такое количество деталей?

Есть такие фотоальбомчики старого образца, в которых листочки прикрыты плёнкой и держатся на скобах. Мы все детали клеили на страницы и вставляли в этот самый альбомчик. У меня таких толстенных альбомов после фильма штуки четыре накопилось. Каждая сцена готовится отдельно и отдаётся мультипликатору. А он уже детали оттуда берёт и использует.

В нашей беседе я специально сосредотачиваюсь только на анимации, хотя ваши работы ею не ограничиваются. Но почему именно анимация стала тем языком, который вам был необходим? Почему не игровое кино, в конце концов?

Анимация — такой многоплановый жанр, в который включена и музыка, и рисование, и драматургия, и ритм, и что угодно. Ну, потом, мне проще нарисовать, чем заставить человека сниматься в реальности. Я вообще контролёр: чем больше проконтролирую, чем больше мне подвластно, тем я спокойнее. В анимации можно контролировать процесс чуточку больше, чем в кино, хотя всё равно ты зависишь от людей, которые тебе помогают реализовать проект. Но их гораздо меньше, конечно, чем на съёмочной площадке в игровом кино.

Но вообще я и сама часто задаюсь вопросом: зачем я в это всё влипла? Такой титанический труд, а результат очень скромный.

Результат — волшебный мир?

Когда знаешь эту кухню, то волшебство возникает всего на несколько секунд, когда ты вдруг получаешь то, что хочешь. Фантазия становится живой, и в этот момент, да, случается волшебство. Но очень кратковременное.

И не всегда, между прочим, получается ровно то, что ты хочешь: есть погрешность материала, есть погрешность человеческого фактора, и если удалось всё сделать хотя бы на 70%, считаю, что работа удалась. Это никогда не 100% и даже не 90%. Анимация — сомнительное счастье, конечно.

Что чувствует аниматор, когда заканчивает фильм? 

Стараюсь не анализировать. Когда приходишь к финалу, ты уже выжат как лимон и просто не веришь, что съёмки действительно закончились. Хочется многое переделать: видишь все ошибки и несовершенства. Короче говоря, это счастье, смешанное с горечью в одинаковых пропорциях.

А дальше начинается довольно сложная работа с фестивалями. Кстати, я впервые занимаюсь фестивалями сама. Поймала себя на том, что, пока работала в Москве, было важно признание конкретных людей, коих довольно много. Мне этого признания не то чтобы хватало, но вес его был достаточен. А прозвучать на международной арене — не самоцель. Получалось — хорошо, не получалось — ну и ладно.

А сегодня, поскольку прежняя жизнь обрушилась, я начала сама глубоко вникать в устройство фестивальной системы, вкладываться в продвижение. И каково же было изумление, когда я стала получать сплошные отказы! В первый год меня это сильно травмировало. За всё время чуть меньше десятка фестивалей взяли «Ненаписанную пьесу» в конкурсную программу. И недавно в Париже на фестивале русского кино фильм показали: соседство с Сокуровым было приятно. В общем, только сейчас, через полтора года, я более-менее начинаю понимать, как надо всю эту стратегию выстраивать. Поэтому Rain Dance Festival для меня, конечно, важен как факт принятия. 

Интересно, а вам когда-нибудь приходило в голову, что бы сказал Володин, если бы он увидел фильм?

Я об этом старалась не думать: мне кажется, что он был бы сильно потрясён, узнав, что о нём сняли анимационный фильм. Хотя он был знаком с Норштейном, бывал в его студии, и, наверное, анимация была для него не чужда.

С самого начала мне хотелось сделать фильм с универсальным образом поэта в контексте XX века — через Володина. Но у меня были серьёзные опасения, что люди, которые знали его лично, скажут, что он был другим и я неправильно его показала. Ровно это и получилось. Зрители хвалят фильм, и первая реакция — восторженная, но потом те же люди начинают мне писать, что он был очень импульсивным, живым, эксцентричным. А вот ещё так, и вот так, и вот так. 

Ребята, ну, чёрт возьми, снимите свой фильм, если вы хотите именно это показать. Мне было интересно другое, у меня никогда не было поползновений сделать его точный портрет. Я взяла какие-то его черты характера. Какие-то, но не все.

Вы начали съёмки в ковид?

Да, мы начали снимать в январе 2021 года, а в декабре у меня родился сын, и через два месяца началась война. Конечно, фильм был настоящим вектором внутри этого хаоса, который охватил и меня, и практически всех моих знакомых. Я понимала: это якорь, за который держусь, и надо кино закончить любой ценой. Не могу бросать своё дело посередине, даже если для этого есть тысяча бесспорных причин. Это было духоподъёмное мероприятие, но очень тяжёлое с точки зрения процесса: и из студии нас выгнали, и денег не было. Так что факт его существования — абсолютнейшее чудо, я считаю.