Весь мир «Дачников» построен вокруг семейной пары Варвары (Rebecca Banatvala) и Сергея (Paul Ready) Басовых. Их дом — центр притяжения, свет и тепло в этом жутковатом лесу: маленький белый домик, дачный переплет веранды, белые разномастные стулья, пианино, золотистые керосиновые лампы. Пол Риди делает в «Дачниках» головокружительный кульбит: будучи наделенным положительным обаянием, он какими-то микродеталями образа постепенно превращает своего Сергея — импозантного бородатого мужчину в кремовом костюме — в ужасное чудовище: не просто токсичного и грубого пьянчугу-мужа, а вполне себе Кащея или даже дракона (привет вам, читатели Проппа!), заточившего прекрасную дочку прачки в своем роскошном дачном замке.

Дом окружен лесом: будто бы сосновым, но на самом деле это просто деревянные брусья, уходящие в колосники, и неизвестно, заканчиваются ли они где-то или так и проламывают крышу театра, и торчат без единой веточки, бессмысленные и голые. Между деревьев ходят люди. Их то прибивает неведомым приливом к порогу дома Басовых, то уносит прочь. Движение это мучительное, хаотическое, но оно и есть свидетельство жизни где-то там, во внешнем мире.

Варвара — усталая красотка, сродни чеховской Елене. Все в нее влюбляются, но никто ей толком и не нужен, а нужно саму себя найти, и вовсе даже не свободу. Сидя в семейном этом заточении, она перетекает в красивом платье от диалога к диалогу, от сцены к сцене и ощутимо копит энергию раздражения. И, как вы помните, у нее есть брат. Вот он-то — эталонный Гамлет и есть.

Да-да, он мечется по сцене, задаваясь мучительными философскими вопросами: маленький, беззащитный, встрепанный, как воробушек, отчаявшийся. И похоже, что его, как и Гамлета, тоже точит душевный недуг. Как и Гамлет, он пишет стихи, как и у Гамлета, они ужасны и нужны, чтобы нанести укол. Именно с этим гамлетовским флером Alex Lawther играет Власа. Он движется, как ртуть: то устало сползая на пол, то собираясь вновь и нервно жестикулируя, роняет слова. За него страшно больше всех — у него нет никакой основы внутри, только ветер да тоска. Неожиданно, да?..

Конечно, это крайне неожиданные «Дачники». Больше всего они похожи на геологический разрез: тут у нас пушистая комедия, где-то — острая драма, немножко секса, спрессованного с женским вопросом, а тут — тяжкая, густая и черная, как нефть… Что это? Экзистенциальная тоска? Космический ужас? Ктулху, что прячется под сценой в черной зеркальной воде? Вы вольны выбрать любой слой — или их все вместе и сразу.

Nina Raine иMoses Raine переписали пьесу так, что не поймешь, где тут Горький, а где британский юмор, балансирующий между университетским образованием и разухабистой пошлостью, но не падающий ни туда ни сюда. Эта эквилибристика держит зрителя в постоянном напряжении, как и прыжки актеров через узкую речку, в которой течет густая черная вода: ах, ах, того и гляди кто-то сорвется — но нет, все оказываются на другом берегу.

Для Robert Hastie это первое обращение и к Горькому, и к русскоязычной драме вообще. Русский колорит здесь, конечно, оставлен, но скорее для пущего антуража. Пройдемся по списку: балалайка есть (но не на ленте, а на гитарном ремне), ковры наличествуют (тканью с ковровым рисунком обтянута кушетка, стул, табурет для пианино), самовар выносят в начале постановки дважды. Но, отработав эту обязательную программу, спектакль начинает разбирать самые увлекательные вещи — человеческие характеры.

Зачастую «Дачников» сравнивают с чеховскими пьесами, но в этой версии герои отчего-то кажутся ближе к толстовским: так они философски многозначны и многоплановы. И, забегая вперед, скажем: даже когда в финале разражается оглушительный скандал, щедро приправленный плясками на столах, стихами и дракой, здесь нет ни правых, ни виноватых. Есть лишь переход, выбор и облегчение после вскрывшегося гнойного нарыва бесконечной лжи и недосказанности.

Представить себе этот скандал, в котором кто-то пьян, другой в отчаянии, а кто-то полон любовью, можно вообще где угодно. Помните ли вы страшное и красивое «Торжество» Томаса Винтерберга, первый фильм «Догмы»-95? Вот то-то же. Актерские работы тут фантастические все. Идеально простроенные характеры, изумительно точно сыгранные реакции. Потому-то спектакль и идет три часа, ведь отказаться хоть от чего-то было бы невыносимо жаль.

А самая нежная, и трагическая, и беззащитная линия – Марья Львовна в исполнении Justine Mitchell (она, кстати, играла Елену в «Детях Солнца» тут же, в NT, в 2013 году). И вот невероятная новая работа: героиня ее совершенно бесстрашная, и не влюбиться в эту Марью Львовну невозможно.

Напомним, Марья Львовна пылко отвечает взаимностью на любовные признания Власа. Разница у них лет 20. И то, как Митчелл играет страх, недоверие, отчаяние, стыд, а потом, наконец, ярко пылающую любовь, завораживает. Она тоненькая, как вишневое дерево, и лет ей, может быть, и пятнадцать, и сто — о магия, о дивное женское ведьмовство! Запястья, как веточки. Костюм, который поначалу сковывает подобно проржавелым латам, внезапно начинает облекать ее стройную гибкую фигурку, словно обертка из шуршащей дорогой ткани. Ноги, обутые в аккуратные туфельки, так неуверенно ступают по мосткам: вот-вот она оторвется, улетит.

Марья Львовна пунцовеет, плачет, зажмуривается — и вдруг становится ужасно похожа на свою юную, игривую красотку-дочь (Tamika Bennett). Та скачет на серебристых каблучках, как румяный эльф: очень телесная, жгуче юная и земная, но при этом нездешняя, то есть не из этой пошлой, приземленной истории, где мужчины пьют водку, ржут, пошло шутят. О нет, нет! Ей не место здесь. И вдруг становится ясно, в кого она такая: так вот в мать же, той тоже тут не место!..

И вот постепенно, реплика за репликой, сцена за сценой, герои разделяются на «этих» и «тех». Но тут совсем не то разделение: не социальный пафос и обличение пороков, которыми полна горьковская пьеса. Хасти магическим образом передвинул векторы горьковской пьесы, превратив Власа в Гамлета, а Марью — в выросшую, умную, тонкую Офелию, которой хватит и души, и сердца для них обоих, и тепла, конечно.

Галерея персонажей проносится мимо зрителя бешеной каруселью. Становится ясно, почему они пытаются ставить в качестве домашнего спектакля именно «Сон в летнюю ночь»: тут тоже зачарованный лес из деревянных брусьев, влечение, любовь, путаница. Недаром второй акт — это пикник на природе, среди дерев, где и начинает набухать нарыв, в котором адюльтер, флирт, трагическая любовь, совсем еще юное томление — и все это щедро приправлено летней жарой и алкоголем.

Зал все время смеется, иногда сочувственно, иногда зло, иногда с узнаванием. Вообще все эти персонажи, которые ни изменить нормально не могут, ни с партнером разойтись, ни стихи написать, ни даже застрелиться, — неумехи! Но такие близкие и понятные, что порой смех вспыхивает будто бы даже от облегчения: это не со мной, не про меня, со мной-то все в порядке…

И вот, пожалуй, главное различие «Дачников» Горького и «Дачников» Хасти: здесь все они не «достойны», а вызывают сочувствие. Неумехи, не от мира сего, неуклюжие, молодые и не очень, добрые и не очень, пьяные и не очень — главное, живые, настоящие люди.